Не менѣе восторженный отзывъ сдѣлалъ Сарсэ и объ "Аннѣ Карениной" графа Л. Н. Толстого. Сюжетъ романа особенно любопытенъ французамъ. И въ ихъ романахъ безпрестанно штудируется любовь въ двухъ видахъ -- брачная и адюльтерная. Но все-таки и Сарсэ полагаетъ, что его соотечественникамъ наиболѣе понятна въ романѣ Толстого глубоко изученная любовь съ адюльтеромъ. (Русскій романистъ не останавливается (подобно французамъ) на одномъ анализѣ страсти. Съ графомъ Толстымъ мы переносимся въ сферы болѣе возвышенныя, гдѣ ошибка сохраняетъ еще видъ благородства".
Приводя сцену паденія Анны Карениной, Сарсэ замѣчаетъ: "не подумайте, что Толстому, подобно нашим ъроманистамъ, пріятно посвящать насъ въ подробности этого свиданія. Нѣтъ, его интересуетъ другое. Онъ раскрываетъ передъ нами душу этихъ двухъ жертвъ любви (Анны и Вронскаго) въ торжественную минуту". Въ положеніи Каренина критикъ находитъ забавнымъ то, что онъ ищетъ не того, что надо дѣлать, не того, что страсть подсказываетъ ему, а того, чего требуетъ свѣтъ. За это жена еще больше начинаетъ ненавидѣть и презирать его.
Сцену во время болѣзни Анны Сарсэ находитъ идеально прекрасной. Ни одинъ изъ французскихъ романистовъ не даетъ, понятія о подобной сценѣ. У нихъ, обманутый мужъ обыкновенно либо смѣшонъ, либо ужасенъ. Надъ нимъ издѣваются, если онъ не мститъ за. себя. "Но въ русскомъ сердцѣ, видно, есть сокровища доброты и прощенія". Сцена прощенія -- находка генія. Прощеніе служитъ карой обоимъ любовникамъ. При видѣ великодушія они чувствуютъ сильнѣе свою преступность.
Но женщины страшны въ своей нелюбви. Анна, оправившись отъ смущенія, обращаетъ противъ мужа его же благородство. Онъ дѣлается ей совершенно ненавистнымъ. Высоко цѣнитъ Сарсэ и сцену свиданія Анны съ сыномъ. "Я не думаю, говоритъ критикъ, чтобъ кто-нибудь могъ читать эту главу безъ слезъ". Страхъ матери, овладѣвшій ею при посѣщеніи дома Каренина, радость ея при видѣ спящаго ребенка, удивленіе ребенка при пробужденіи, ласки, какими обмѣниваются они, поцѣлуи, слезы, всѣ эти подробности составляютъ одну изъ самыхъ патетическихъ картинъ, когда-либо писанныхъ романистами.
Но что особенно замѣчательно у Толстого, такъ это именно то, что всѣхъ этихъ людей,-- мужа, жену, любовника, сына,-- жалѣешь отъ всего сердца. Они всѣ несчастливы, они всѣ жестоко наказаны, и весь романъ проникнутъ нѣжностью и скорбью невыразимой. "Я -- заключаетъ Сарсэ свой отзывъ -- не знаю повѣствованія болѣе трогательнаго, болѣе страстнаго, назидательнаго и нравственнаго. А сколько разныхъ другихъ прелестей въ романѣ Толстого! Какая масса наблюденіи для физіолога! Сколько эпизодическихъ лицъ живыхъ и отмѣченныхъ чертами неизгладимыми!"
Любопытно, что Франциску Сарсэ еще при чтеніи "Войны и Мира" посчастливилось уловить преобладающую особенность русской натуры, животворной струей проходящую по всему творенію Толстого.
Эта особенность, свойственная каждому русскому, не исключая самыхъ жесткихъ и грубыхъ натуръ, заключается въ сердечной добротѣ къ людямъ, придающей крѣпость самымъ безпокойнымъ душамъ. Даже суровому старику Болконскому знакомы приливы сердечной теплоты. По мнѣнію критика, кстати сказать, не на шутку влюбившагося въ Наташу Ростову, Платонъ Каратаевъ постигъ "великую тайну существованія" потому, что доброта, ставшая своего рода мистической вѣрой,-- основное свойство его души.
Сарсэ не входитъ въ подробное разъясненіе такого замѣчанія, но и безъ того мысль его совершенно ясна. Коренное достоинство русскаго человѣка -- его человѣчность, все счастье его въ нравственной крѣпости, которая не зависитъ отъ какихъ бы то ни было прогрессивнѣйшихъ учрежденій; совершенствованія въ данномъ случаѣ надо ждать не отъ умственной культуры, а скорѣе отъ распространенія и развитія идей добра и правды.
Кажется, изъ подражанія французской критикѣ занялись Толстымъ и нѣмцы. Имъ, однако, нашъ писатель не по зубамъ пришелся. Стиль его неровный, не отчеканенный, не подходитъ ни къ какимъ правиламъ школьной эстетики. Тенденціозныхъ возрѣній не имѣется въ его романахъ. Кружковые интересы тоже отсутствуютъ. Позлословить, поклеветать на благодушныхъ сосѣдей, стало быть, не приходится. Наконецъ и къ рутинному масштабу нѣмецкой критики никакъ не приладишь этихъ странныхъ произведеній. А вѣдь нѣмцы такъ привыкли все, не исключая и человѣческой души, схематически разчленять, живое творчество подводить подъ заранѣе установленныя рубрики. Какъ тутъ быть? И самодовольные доктринеры остаются съ вѣрой въ непогрѣшимость своихъ эстетическихъ рубрикъ, принижая Толстого къ вящшему прославленію Тургенева.
Эта безсильная тенденціозность нѣмецкихъ педантовъ прекрасно охарактеризована въ "Magazin fur die Literatur des In -- und Auslandes", въ двухъ статьяхъ Рейнгольдта "Kritische Phantasien über russische Belletristen". Нѣмецкимъ педантамъ, навязывающимъ свои измышленные критеріи русскимъ писателямъ, Рейнгольдтъ напоминаетъ слова Мефистофеля: "всякая теорія, другъ любезный, сѣра, а зелено золотое древо жизни". "Попробуйте -- говоритъ Рейнгольдтъ -- привести эти слова на память "знаменитому" критику Юліану Шмидту и сказать ему, что Толстой не принадлежитъ ни къ одной изъ литературныхъ школъ, извѣстныхъ ему, г. Шмидту, и не поддается измѣренію какимъ-либо изъ эстетическихъ аршиновъ, что онъ -- Толстой, а не Шмидтъ, и "знаменитый" критикъ тотчасъ подниметъ гвалтъ и станетъ оспаривать всякое эстетическое значеніе Толстого. Если бы графа нельзя было сравнивать ни съ Вальтеръ-Скоттомъ, ни съ Теввереенъ, ни съ Гогартомъ {Юліанъ Шмидтъ, дѣйствительно, дѣлалъ пробу такого сравненія въ вышеприведенной статьѣ.}, то чѣмъ бы ему тогда оставалось быть? Какъ можно интересоваться писателемъ, когда не знаешь, куда его приладить? Вотъ Тургеневъ -- совсѣмъ иная статья. Тотъ на каждой страницѣ побуждаетъ насъ разрѣшать различныя шарады и всегда уважаетъ наши критическіе аршины и наши учебники по эстетикѣ. Всѣ романы его такъ общи и просты: несчастная любовь, безцѣльное существованіе, возвышенный характеръ женщины, живописаніе природы, поэзія чувствъ -- и все тутъ. У Тургенева, какъ у себя дома. У Толстого же и у Достоевскаго что ни шагъ, то попадаешь изъ огня да въ полымя."