Юліанъ Шмидтъ, впрочемъ, лишь въ самое послѣднее время удостоилъ своего милостиваго вниманія русскую литературу. Да и то, кажется, судя по фельетонамъ и фельетончикамъ, какіе сочинялись имъ по сему предмету, его плѣняли больше розыски нигилистическаго и пессимистическаго настроенія въ произведеніяхъ нашихъ писателей, нежели серьезное изученіе предмета. Помимо этихъ розысковъ, нѣмецкій критикъ напираетъ всего больше на форму и на излюбленныя имъ сравненія русскихъ типовъ Съ иноземными. Такъ, напримѣръ, недавно заинтересовался этотъ критикъ переводомъ "Обломова". Тутъ ему представился поводъ поговорить о формѣ романа, будто бы не подходящей въ моральнымъ цѣлямъ, какія имѣлись въ виду авторомъ "Обломова". Тотъ же сюжетъ, видите ли, у Мольера вышелъ бы поучительнѣе. При чемъ здѣсь Мольеръ, Аллахъ это вѣдаетъ. Едва-ли кто-нибудь объяснитъ и то еще, откуда почудилось критику, что Обломовъ есть Донъ-Кихотъ, такъ сказать, на изнанку. Очевидно, гелертерство сбиваетъ съ толку почтеннаго критика, весьма поверхностно ознакомившагося съ русской литературой.
Но вотъ Цабель неутомимъ. Онъ успѣлъ написать "литературный портретъ" Льва Толстого въ трехъ видахъ. Различіе тутъ-только въ формѣ: фельетонный въ "Nat. Zeit." побольше помѣщеннаго въ предисловіи въ нѣмецкому переводу "Анны Карениной", и поменьше напечатаннаго въ его книгѣ "Literarische Streifzüge durch Russland". Все, что печатаетъ Цабель о новѣйшей русской литературѣ, отчасти не лишено основательности, хотя и не очень основательно. Многое выражено такъ обще, что безъ ущерба можетъ быть перенесено на любаго изъ писателей. Но все это еще куда бы ни шло, не имѣй Цабель своего излюбленнаго конька. Конекъ этотъ -- неизлечимая влюбленность въ Тургенева.
По вѣрному замѣчанію Рейнгольдта, Цабель, какъ и подобаетъ влюбленному, слѣпъ во всему, что можетъ смѣло выдержать сравненіе съ предметомъ его страсти, а то и превзойти его. Страсть эта служитъ пробнымъ камнемъ всего прочаго и, соображаясь съ ней, онъ раздаетъ дипломы на степень писателя. Вся критика Цабеля ничто иное, какъ непрерывное воскуреніе фиміама Своему коньку, чистое обоготвореніе его: "Turgenjev und kein Ende". Это, замѣчаетъ Рейнгольдтъ, становится наконецъ нѣсколько однообразнымъ и скучнымъ. Цабель въ своихъ приговорахъ о другихъ русскихъ писателяхъ, пользуясь невинностью и неопытностью нѣмецкихъ читателей, обкрадываетъ предметъ своей страсти и выдаетъ его мнѣнія за свои. Нѣтъ ничего удивительнаго, что и у Цабеля, какъ и у Юліана Шмидта, оцѣнка русскихъ писателей выходитъ односторонней, шаблонной, сочиненной по рутинному эстетическому масштабу.
Рейнгольдтъ справедливо полагаетъ, что къ этой оцѣнкѣ невозможно прилагать западный масштабъ. Близкая, тѣсная связь произведеній новѣйшихъ русскихъ писателей съ ихъ внутренней душевной жизнью и въ то же время съ жизнью всего общества, съ его стремленіями и условіями, съ нравственными, религіозными и соціальными интересами и идеалами націи -- вотъ что даетъ этимъ произведеніямъ глубокое, соціальное и философское содержаніе, которое въ современной литературѣ всего міра остается почти единственнымъ, безпримѣрнымъ. Весьма естественно, и критерій при оцѣнкѣ достоинства писателей, стоящихъ въ центрѣ общественной жизни, въ созданіяхъ которыхъ бьетъ пульсъ этой жизни, долженъ быть существенно иной, чѣмъ тотъ, какой установился на Западѣ. Тамъ, гдѣ единственное назначеніе критики состоитъ въ сочинительствѣ журнальныхъ или газетныхъ фельетоновъ, тамъ и различіе между писателями оказывается чисто формальнымъ. Одинъ пишетъ для чисто интеллигентнаго круга, другой -- для массы читающей публики. Въ Россіи нѣтъ особаго рынка для книгъ семейнаго чтенія, съ своими особыми патентованными авторами и критиками. Есть только хорошіе авторы и образованные критики, плохіе писатели и несвѣдущіе цѣнители. Одни пишутъ и критикуютъ только тогда, когда они дѣйствительно имѣютъ что сказать, и влагаютъ въ написанное часть своей души; другіе пишутъ просто за деньги. Хорошіе писатели пишутъ для всѣхъ, хотя, быть можетъ, и не всѣми понимаются.
Эту весьма существенную разницу въ положеніи литературы на Западѣ и у насъ не слѣдовало бы забывать доктринерамъ, привыкшимъ выѣзжать на оцѣнкѣ стиля и вообще внѣшнихъ свойствъ литературнаго произведенія. Въ твореніяхъ русскихъ писателей приходится имѣть дѣло нерѣдко съ содержаніемъ цѣлой эпохи и ея міровозрѣній, и всегда съ неразрывной связью литературы и общества.
Рейнгольдтъ вполнѣ уразумѣлъ, что. не принимая въ разсчетъ этой связи, критикъ не можетъ быть объективнымъ цѣнителемъ оригинальныхъ особенностей такихъ крупныхъ беллетристовъ, какъ Гоголь, Тургеневъ, Гончаровъ, Достоевскій и Левъ Толстой. Въ свою очередь онъ пытается указать, какіе пути пролагало себѣ національно-литературное творчество въ Россіи и какой характеръ принимало стремленіе русскихъ писателей къ правдѣ жизни, т. е. къ реализму, смотря по условіямъ времени и индивидуальности каждаго изъ названныхъ писателей. По его мнѣнію, высшая заслуга въ настоящемъ случаѣ принадлежитъ Достоевскому и Толстому. Гоголь вызывалъ въ насъ смѣхъ, Тургеневъ давалъ пищу уму и пѣлъ свою обольстительную "Пѣснь торжествующей любви", Гончаровъ картинами сладостнаго far-niente убаюкивалъ, тогда какъ реализмъ Достоевскаго дѣйствовалъ на наши нервы, подобно пронзительному свистку локомотива.
"Главное значеніе этого реализма",-- по словамъ автора -- не въ предпочтеніи болѣзненно душевныхъ процессовъ, соціальныхъ аномалій и нравственной чудовищности. Центръ тяжести его, какъ и реализма Толстого, находится въ томъ, что мы, при помощи "ясновидящаго" таланта, вступаемъ въ лабораторію человѣческаго ума и съ полнѣйшей точностью можемъ прослѣдить, какъ изъ зародыша мысли отдѣльнаго индивидуума совершенно механически сплетается цѣлая сѣть идей, которая становится соціальнымъ недугомъ и охватываетъ собой все большій районъ. Достоевскій показываетъ при этомъ, какіе симптомы переживаетъ недугъ въ своемъ развитіи, какой видъ принимаютъ эти симптомы въ различныхъ организаціяхъ. Словомъ, онъ показываетъ матеріалъ, изъ котораго слагается коллективное дѣло, искусство, массу въ ея измѣнчивости подъ вліяніемъ идейной силы, которая въ свою очередь подчиняется дѣйствію общаго состоянія духа массы и внѣшнихъ матеріальныхъ условій."
Рейнгольдтъ, не обинуясь, вопреки мнѣнію Шмидтовъ, Цабелей и Пичей, иностранныхъ и россійскихъ, ставитъ Достоевскаго выше Тургенева, какъ реалиста, діагноста общественныхъ недуговъ и защитника законныхъ правъ униженныхъ и оскорбленныхъ. Не менѣе любопытенъ отзывъ автора "Kritische Phantasien" о Толстомъ. Не въ обиду сказать гг. Цабелямъ, и Толстой ставится гораздо, гораздо выше Тургенева.
"Толстой -- говоритъ Рейнгольдтъ -- открываетъ намъ тайники человѣческой мысли и чувства, раскрываетъ побужденія людскихъ поступковъ, не выискивая идеальнаго или романическаго мотива, если онъ не представляется самъ собой, и нисколько не желая морализировать. Онъ выставляетъ передъ нами индивидуальный и общественный процессъ жизни во всѣхъ ея фазисахъ. Онъ не всегда избираетъ культурно-историческую или крупную политическую эпоху, какъ то сдѣлано въ "Войнѣ и Мирѣ", но всегда вводитъ насъ въ обыденную и вполнѣ человѣческую жизнь."
Юліанъ Шмидтъ въ вышеприведенной статьѣ сравниваетъ Толстого съ Теккереемъ, общество въ романѣ "Война и Миръ" съ обществомъ "Vanity Fair". Рейнгольдту такое сравненіе справедливо кажется просто курьезнымъ. Правда, "знаменитый" критикъ даетъ предпочтеніе русскому обществу передъ англійскимъ (т. е. съ точки зрѣнія обоихъ романовъ), но уже самое сравненіе является нелѣпостью. Романы Теккерея и Диккенса, конечно, прекрасныя бытовыя картины англійскаго общества, но "соціальными" романами никакъ нельзя ихъ назвать. Это -- просто бытовые романы съ интригами. Чтобы написать соціальный романъ, надо, во-первыхъ, стоять самому въ центрѣ соціальнаго движенія, быть вовлеченнымъ въ него сердечно, и, во-вторыхъ, надо быть философомъ, т. е. не только штудировать философовъ. Самые крупные романы Тургенева суть только соціальныя повѣсти, ибо въ нихъ находимъ лишь абрисы характеровъ, хотя и нарисованные талантливо. Напротивъ, "Война и Миръ", безъ сомнѣнія, величественная соціально-историческая картина культуры.