Генкель въ "Allgemeine Zeitung" отлично выразился о Толстомъ: "Графъ Л. Толстой принадлежитъ въ числу писателей, которые берутся за перо только тогда, когда у нихъ на сердцѣ есть что-нибудь особенное. Онъ не заботится о томъ, чтобъ сочинить нѣчто и изъ этого сдѣлать книгу. Онъ долженъ пережить это нѣчто, въ немъ долженъ совершиться какой-то духовный процессъ, который произведетъ что-нибудь новое. Это нѣчто должно заставить его оцѣнить сдѣланныя имъ открытія въ области мысли... Толстой -- одинъ изъ немногихъ русскихъ людей, которые знаютъ чего хотятъ, а хотятъ они только добра. Всегда независимый въ мысляхъ и поступкахъ, онъ остался чрезвычайно оригинальнымъ, и все, что написалъ онъ, обнаруживаетъ независимый умъ, глубоко продуманныя идеи и убѣжденія." Позвольте спросить, о комъ изъ новѣйшихъ писателей прочихъ націй можно сказать то-же самое?
Романъ "Vanity Fair" могъ быть написанъ такъ-же прекрасно Диккенсомъ или Джоржемъ Эліотъ, какъ "Oliver Twist" -- Теккереемъ. О массѣ произведеній второстепенныхъ и третьестепенныхъ писателей распространяться не стоитъ. Они всѣ похожи одно на другое, какъ двѣ капли воды.
Какъ Толстого, такъ и Достоевскаго, Рейнгольдъ считаетъ выразителями новѣйшаго "Sturm und Drang". Въ ихъ созданіяхъ ярко отразились духовныя слабости и нравственныя мученія современнаго человѣка и его совѣсти. Толстой -- болѣе спокойный, болѣе осмотрительный, болѣе созерцательный писатель-философъ. Достоевскій же былъ боевой натурой, партизаномъ и трибуномъ. Онъ владѣлъ перомъ, какъ мечемъ. И тутъ-то требовать совершенства формы! Писатель ставитъ за карту все свое, свою душу, жертвуетъ собой для идеи, а гг. Цабели, Шмидты, Шульцы и Мюллеры выходятъ изъ себя, потому что этотъ человѣкъ не соблюдаетъ всѣхъ правилъ эстетики. На что и кому нужна ихъ эстетика? Вотъ о чемъ не хотятъ подумать господа Шмидты и Кони. Немудрено, что такое доктринерство возмущаетъ вчужѣ, и Рейнгольдтъ отмѣчаетъ просто классическія нелѣпости Юліана Шмидта въ статьѣ о Толстомъ. По рисунку, напримѣръ, "знаменитый" критикъ находитъ большое сходство у Толстого съ Гогартомъ, тогда какъ Толстой никогда не писалъ каррикатуръ. Не правда-ли, убѣдительное сравненіе? И такія сравненія гг. Шмидты и Цабели дѣлаютъ до безконечности: Гоголь и Бальзакъ, Тургеневъ и первоклассные поэты всѣхъ вѣковъ и народовъ, Толстой и Гогартъ!
Что касается сопоставленія Толстого съ Достоевскимъ, оно, безъ сомнѣнія, вполнѣ умѣстно. При сравненіи легче познаешь и различіе. Толстой, какъ натура созерцательная, въ себя углубляющаяся, никогда не выступалъ на шумную арену теоретическаго націонализма, подобно Достоевскому. Онъ былъ всегда демократомъ, посвящалъ свое время заботамъ о народномъ благѣ и народномъ образованіи. Онъ всегда цѣнилъ дѣло выше словъ и теперь поступаетъ такъ-жё. Толстой -- строже, послѣдовательнѣе и, такъ сказать, научнѣе въ своей самооцѣнкѣ и въ своемъ скептицизмѣ. Изъ этихъ-то источниковъ демократизма, скептицизма и еще христіанскаго раціонализма, вытекли всѣ созданія этого величайшаго изъ живыхъ реалистовъ.
Однакожь заграницей онъ былъ до самаго послѣдняго времени почти неизвѣстенъ. Есть-ли чему тутъ дивиться? Тамъ, гдѣ слывутъ авторитетными критиками Юліаны Шмидты, Цабели и Пичи, тамъ немудрено встрѣчаться съ весьма ограниченнымъ пониманіемъ русской литературы, съ отрицаніемъ вкуса въ ея произведеніяхъ. Но это, конечно, не можетъ повредить ни славѣ Толстого, ни славѣ Достоевскаго. Изъ новѣйшихъ писателей не такъ-то легко, по замѣчанію Рейнгольдта, подыскать такого, который могъ-бы сказать о себѣ словами Толстого, заканчивающими разсказъ "Севастополь въ маѣ": "Герой моей повѣсти, котораго я люблю всѣми силами моей души, котораго старался воспроизвести во всей красотѣ его и который всегда былъ, есть и будетъ прекрасенъ-правда."