Можно сколько угодно не соглашаться съ Треневой, можно спорить съ нимъ, но никто не возмется отрицать за этимъ разъясненіемъ смысла дѣятельности Толстого заслуги первой попытки изучить писателя съ точки зрѣнія его идей и мнѣній.
Эта попытка заслуживаетъ тѣмъ большаго вниманія, что здѣсь впервые міровозрѣнія геніальнаго писателя и "едва-ли не самаго замѣчательнаго человѣка современной Россіи" разъяснено sine ira et studio. Каждому, кто пожелаетъ съ пользою для себя прослѣдить, какъ постепенно слагалось это міровоззрѣніе, Громекой указанъ путь прямой и, стало быть, облегченъ трудъ изученія исторіи души автора "Исповѣди". Разумѣется, она не будетъ открытой книгой для тѣхъ, кому трудно разстаться съ блаженной увѣренностью, будто логическими силлогизмами можно разрѣшить все на свѣтѣ или будто Толстой показалъ исканіемъ безмятежнаго мира своей душѣ только "sa manière de tuer ses puces", какъ замѣчаетъ о немъ Тургеневъ въ одномъ изъ напечатанныхъ писемъ въ Я. П. Полонскому. Такіе умники съ легкимъ сердцемъ могутъ зачислить Громеку въ разрядъ "изувѣровъ" и на томъ успокоиться, гордясь яко-бы несокрушимостью своей логики. Что имъ за дѣло до конечныхъ цѣлей жизни, до назначенія человѣка, до существованія высшаго принципа жизни! Они даже готовы объявить себя свободными мыслителями за то, что умъ ихъ свободенъ отъ такихъ предразсудочныхъ матерій. Для людей же, ищущихъ правды не только разсудочностью умозаключеній, но и сердцемъ, для людей знающихъ цѣну искренности и силы убѣжденія, значеніе этой борьбы за духовное существованіе, отмѣченной въ "Послѣднихъ произведеніяхъ Л. Н. Толстого" и завершившейся примиреніемъ съ жизнью въ безпредѣльной любви въ человѣчеству и въ глубокой вѣрѣ въ торжество добра, становится вполнѣ понятнымъ. Недаромъ еще Шиллеръ" углублявшійся въ философію, пришелъ къ заключенію, непріятному, конечно, всѣмъ такъ называемымъ раціоналистамъ:
Nur der Irrthum ist das Leben
Und das Wissen ist der Tod.
Найдутся, безъ сомнѣнія, и такіе изъ читателей Громеки, которые скажутъ, какъ и говорилось у насъ нерѣдко, что не надлежитъ художнику заниматься философскими вопросами и что, слѣдовательно, попытка Громеки подвести поэтическія произведенія подъ мѣрку философскихъ идей писателя по меньшей мѣрѣ излишняя. Но прежде всего давно бы слѣдовало уничтожить эту условно признаваемую рознь между поэзіей и философіей. Между ними существуетъ тѣсная связь. Это вовсе не два враждебные полюса. Настоящій поэтъ не можетъ не быть мыслителемъ. Творить -- не значитъ-ли мыслить конкретно, мыслить образами? Величіе поэта основывается на величіи его мыслей, на оригинальности его міровоззрѣнія. И развѣ поэзія не популяризируетъ самое философію? Съ Бантомъ нѣмцы, напримѣръ, познакомились черезъ Шиллера. А самый пессимизмъ нашилъ дней развѣ почерпался непосредственно изъ сочиненій Шопенгауэра? А "Гамлетъ",а "Фаусъ" развѣ, не содержатъ цѣлой си стемы философіи, которой не постыдился бы раздѣлять самый патентованный философъ, да я какой изъ современныхъ философовъ способенъ создать подобныя глубоко философскія творенія? Только идеями или философской стороной художественнаго произведенія можно измѣрить его нравственное значеніе.
Наконецъ, въ данномъ случаѣ познать эти идеи особенно важно, ибо въ дѣятельности Толстого есть нѣчто большее и лучшее, нежели величайшее изъ художественныхъ дарованій. Левъ Толстой -- человѣкъ, и по замѣчанію Громеки, которое, вѣроятно, никѣмъ не будетъ оспариваться, "человѣкъ въ такихъ предѣлахъ, что немногіе могли и могутъ съ нимъ сравниться". И въ этомъ человѣкѣ Громека старается увидѣть душу въ цѣломъ, не отдирая отъ нея ничего по кусочкамъ, и потому никакъ не можетъ, да и не долженъ, отдѣлять его глубокой мысли отъ его глубочайшаго чувства. Левъ Толстой -- художникъ и мыслитель, и то и другое исчезаетъ у него совершенно въ его "человѣкѣ, который такъ необыкновенно далекъ отъ всѣхъ профессіональныхъ названій -- и заправскаго поэта безъ мысли, и патентованнаго философа съ ужасно умной и послѣдовательной системой догматической въ двадцати пяти томахъ и безъ одной страницы живаго человѣческаго чувства".
ИНОСТРАННАЯ КРИТИКА.
Всѣ особенности творчества Льва Толстого, отмѣченныя выше, признаются теперь и критикой иностранной, которая въ послѣднее время съ небывалымъ усердіемъ занялась русской литературой. До сихъ поръ изъ новѣйшихъ нашихъ писателей только И. С. Тургеневъ удовлетворялъ европейскимъ вкусамъ. Всѣ остальные, начиная съ Гоголя, считались какими-то степняками и непомѣрно скучными, а произведенія ихъ, не потрафляющія зауряднымъ эстетическимъ мѣркамъ, признавались варварскими постройками, напоминающими монотонность русскихъ степей- Но вотъ въ иностранныхъ журналахъ появляется одинъ, другой критическій этюдъ, постанавливающій права русской литературы на интересъ и вниманіе публики, и переводчики засуетились. Въ два-три года заграницей сдѣлано столько для ознакомленія съ твореніями этихъ степняковъ, что въ ихъ цивилизующемъ значеніи никто уже не сомнѣвается въ Европѣ. Льву Толстому принадлежитъ первое мѣсто въ дѣлѣ упроченія такого мнѣнія. Раньше другихъ посчастливилось французамъ расчуять достоинства нашего писателя. Правда, и первые переводы его произведеній напечатаны по-французски {Въ 1877 г. вышла въ Петербургѣ книга подъ заглавіемъ: "Marha" Souvenirs et impressions d'une jeune femme. Traduction de la nouvelle de comte Léon Tolstof (Семейное счастье). Въ 1878 г. напечатанъ переводъ "Les Cosaques" ("Казаки") и опять "Семейное счастье" подъ заглавіемъ "Sonya". Въ недавнее время появился третій переводъ тойже повѣсти, озаглавленный "Katya". Въ 1879 г. явился въ Парижѣ переводъ г-жи Паскевичъ "Войны и Мира". Тогда продано его было всего 300 экземпляровъ. Въ 1881 г. въ "Revue des deux mondes" напечатанъ переводъ де-Вогюэ "Trois morts" (Три смерти). Въ 1883 г. въ "Nouvelle Revue" помѣщенъ переводъ ненапечатаннаго по-русски предисловія къ краткому изложенію Евангелія, съ замѣчаніями г-жи Жюльеты Ланберъ (Эдмонъ Аданъ). Въ 1884 г. вторично пущенъ въ продажу, какъ новый, помянутый переводъ "Войны и Мира", и на этотъ разъ успѣхъ романа былъ необычайный въ Парижѣ. Интересъ въ иностранной публикѣ къ произведеніямъ Льва Толстого возрасталъ съ каждымъ днемъ. Явился переводъ "Исповѣди", подъ заглавіемъ: "Ma religion". Французскія газеты 1885 г. не переставали толковать о Толстомъ. Въ литературномъ приложеніи "Figaro" (11 апрѣля 1885 г.) напечатанъ впервые переводъ разсказа "Севастополь въ маѣ". Въ сентябрьскихъ NoNo "Temps" того же года переведенъ г-жей О. Смирновой разсказъ "De quoi vivent les hommes". Въ нашемъ "Journal de St.-Petersbourg" за прошлый годъ явился переводъ "Декабристовъ". Потомъ къ концу года вышелъ въ Парижѣ переводъ г-жи Богомолецъ "Анны Карениной". Въ япварскихъ NoNo "Revue Bleue" напечатаны "Дѣтство" и "Отрочество" въ переводѣ талантливой журналистки, пишущей подъ всевдонимомъ "Arvède Barine".
На другихъ языкахъ имѣемъ переводы слѣдующихъ произведеній. Въ 1878 г. въ Нью-Іоркѣ вышелъ англійскій переводъ извѣстнаго Скайлера "Казаковъ": "The Cossacks" "Tale of the Caucasus in 1852. By count Leo Tolstoy". Въ Америкѣ вызвалъ цѣлую сенсацію въ литературныхъ врушахъ переводъ "Исповѣди". Кромѣ того, въ Нью-Іоркѣ г-жа Клара Белль съ французскаго изданія "Войны и Мира" напечатала англійскій переводъ. По-нѣмецки напечатаны: въ Лейпцигѣ "Geschichte meiner Kindheit" (Дѣтство) у. Ernst Röttger. Ланге перевелъ для "Universalbibiotliek" Реклама "Zwei Erzдhlungen у. Leo Tolstoi" ("Люцернъ" и "Семейное счастье"). Повѣсть "Поликутка" переведена подъ заглавіемъ: "Polikuschka-Polikej" въ "Russiche Geschichten" Вильгельмомъ Вольфсономъ и таже повѣсть напечатана въ рижскомъ "Die Neuzeit" 1885 г. подъ заглавіемъ "Paul". Въ 1884 г. фирмой Dunker und Hamblot изданъ переводъ ненапечатанной по-русски "Исповѣди": "Worin besteht mein Glaabe". (Въ чемъ моя вѣра?), а въ Берлинѣ появился въ трехъ томахъ переводъ Граффа "Анна Karenina". Въ 1886 г. таже фирма Дейбнера издала "Krieg und Friede" въ переводѣ доктора Эрнста Штренге, бывшаго воспитателемъ дѣтей нашего писателя. Въ прошломъ году изданы: по-армянски "Чѣмъ люди живы", по-нѣмецки "Казаки" въ переводѣ Кейхеля, въ "Gegenwart" (No 16 и 17) напечатанъ "Erzählung eines Markörs" ("Записки маркера"). Кромѣ того, имя Льва Толстого прогремѣло и въ Даніи. Тамъ въ 1885 г. Ганзенъ перевелъ "Дѣтство" и "Отрочество" "Семейное счастье, а Герстенберъ -- "Севастопольскіе разсказы". Въ Копенгагенѣ же готовится датскій переводъ "Казаковъ" и "Анны Карениной", а Георгъ Брандесъ печатаетъ свой переводъ "Войны и Мира" выпусками.}; но, кажется, вниманіе къ твореніямъ Толстого возбуждено не столько этими переводами, сколько серьезной критикой, появившейся въ авторитетныхъ изданіяхъ. Такой критикой, по всей справедливости, надо признать этюдъ г. де-Вогюэ "Revue des deux mondes" (1884 г.). Были и раньше этой статьи отзывы объ отдѣльныхъ произведеніяхъ Толстого, но Вогюэ попытался подвести итоги его дѣятельности.