Послѣднее время японскія власти еще больше стѣснили корреспонденцію, разрѣшая писать только 3 раза въ мѣсяцъ по одной страницѣ и запрещали писать что-либо могущее огорчить родныхъ. Этотъ послѣдній пунктъ очень хитро придуманъ, такъ какъ въ сущности значитъ: "врите, что вамъ хорошо у насъ, или же ваши письма останутся у насъ въ архивѣ".
Ужъ и безъ того было непріятно писать для японской цензуры, а теперь большинство офицеровъ рѣшило совсѣмъ не писать.
Этими правилами японцы достигаютъ своей цѣли: ни одного правдиваго слова не проникаетъ въ Европу, и печать будетъ продолжать курить имъ фиміамъ. Вновь прибывающіе русскіе плѣнные разсказываютъ, что даже русскія газеты не отстаютъ отъ иностранныхъ и восхваляютъ гуманность и цивилизацію японцевъ и отзываются, что намъ отлично живется. Житье же наше слѣдующее: помѣщаемся мы, 38 офицеровъ, въ большомъ двухъ-этажномъ зданіи, и каждый этажъ представляетъ одну большую комнату, раздѣленную перегородками, не доходящими до потолка, на стойла, каждое на 2--4 офицера; тѣснота и темнота страшная, такъ какъ домъ обнесенъ крытой галлереей, а свѣтъ проникаетъ черезъ бумажныя двери.
Въ комнатахъ читать днемъ трудно, но пока погода тепла, это устраняется тѣмъ, что сидимъ въ садикѣ, охватывающемъ нашъ домъ съ 3-хъ сторонъ. Что мы будемъ дѣлать зимой -- не знаю.
Изъ этого помѣщенія насъ водятъ раза 2--3 въ недѣлю гулять въ окрестности: на берегъ моря, или на сѣрные источники.
Обращаются съ нами не то какъ съ арестантами, не то какъ съ мальчишками. Въ саду и внѣ сада -- часовые. На нѣкоторыхъ офицеровъ были наложены дисциплинарныя взысканія:-- лишеніе прогулокъ, запрещеніе принимать гостей и т. п. Гостей мы раздѣляемъ на 2 категоріи: своихъ, то есть плѣнныхъ изъ другихъ помѣщеній съ которыми намъ долго разрѣшали видѣться только изрѣдка, и то въ присутствіи переводчика, записывающаго наши разговоры; недавно только назначили въ каждомъ помѣщеніи одинъ пріемный день въ недѣлю, и мы можемъ говорить свободно. 2-й категоріи посѣтителей, то есть японцамъ и иностраннымъ корреспондентамъ, очень облегчаютъ доступъ къ намъ. Въ правилахъ для плѣнныхъ даже есть параграфъ, обязующій насъ быть любезными съ посѣтителями. Японцы посѣщаютъ насъ подъ предлогомъ выразить сочувствіе, но въ сущности по любопытству; часто является какой нибудь гимназистъ, не говорящій ни по каковски и къ которому приходится выходить и сидѣть. Все это вина администраціи; народъ же относится къ намъ очень добродушно, насколько мы можемъ судить при нашемъ замкнутомъ образѣ жизни. Большое разнообразіе доставилъ намъ сотникъ князь Святополкъ-Мирскій, пытавшійся бѣжать, но его уже на третій день поймали и приговорили къ 10-ти-дневному аресту, а продержали въ карцерѣ 28 дней, при чемъ не давали мыться, мѣнять бѣлья и не подметали карцера, хотя при посѣщеніи французскаго консула японскія власти сдѣлали видъ, что это безъ ихъ вѣдома, и обѣщали измѣнить положеніе Мирскаго; но это было одно изъ многихъ не исполненныхъ обѣщаній.
Вообще, японцы считаютъ лучшимъ способомъ отдѣлаться отъ какого либо требованія или просьбы -- обѣщать, а потомъ забыть. Изъ другихъ инцидентовъ замѣчателенъ случай, когда японскій солдатъ ударилъ русскаго офицера за то, что тотъ взялъ его за руку, чтобы помѣшать толкать русскаго солдата, съ которымъ офицеръ говорилъ. Японскія власти, не обращая вниманія на свидѣтельскія показанія другихъ офицеровъ, дѣло повернули наоборотъ и арестовали офицера на 7 сутокъ. Другой случай: японскій солдатъ замахнулся прикладомъ на русскаго офицера за то, что во время игры въ городки городокъ (рюха) залетѣлъ въ караульное помѣщеніе. Русскихъ нижнихъ чиновъ бьютъ безъ разбора. На театрѣ войны обращеніе японцевъ съ плѣнными прямо даже курьезно иногда; такъ, Вейерберга предали военному суду по двумъ обвиненіямъ: 1) что онъ первый посмѣлъ открыть огонь по японцамъ, 2) что онъ самъ стрѣлялъ изъ револьвера; потомъ его оправдали и предложили японскій орденъ, соотвѣтствующій Георгію. Денежный вопросъ поставленъ у насъ безобразно: сперва намъ не мѣняли не только русскія деньги, но даже японскія военныя кредитки, выпущенныя для обмана корейцевъ и китайцевъ, и которыми насъ снабдили въ первые дни плѣна. Одно изъ правилъ запрещаетъ намъ покупать что либо помимо маркитанта, взявшаго насъ, кажется, на откупъ и долгое время не бывшаго ни подъ чьимъ контролемъ. Этотъ лавочникъ, какъ большую милость, принимаетъ рубль за полтинникъ. Теперь, слава Богу, все это урегулировано благодаря многократнымъ нашимъ просьбамъ французскому послу, и намъ мѣняютъ теперь 100 р. на 90 іенъ, когда курсъ гораздо выше. Хотя японское правительство намъ жалованье не платило, и мы только 2 раза получили по 30 іенъ, я просилъ васъ въ одномъ изъ моихъ первыхъ писемъ не высылать мнѣ денегъ, такъ какъ японцы основываясь на томъ, что у меня есть деньги, не сдѣлали мнѣ казенной одежды, и выходитъ что эти деньги profitent à tons les antres, а не мнѣ. Я живу въ одномъ стойлѣ съ однокашникомъ Гартанъ-Миллеромъ.
Пока я былъ въ госпиталѣ, я сошелся съ милѣйшимъ человѣкомъ -- докторомъ Швецовымъ, съ которымъ я отправляю это письмо, закрученнымъ въ папиросѣ. Докторамъ объявлено, что ихъ отпустятъ черезъ 4--5 дней, и съ ихъ отъѣздомъ исчезнетъ послѣдняя надежда на размѣнъ, такъ какъ иначе бы отправили всѣхъ вмѣстѣ.
Недавно прибыли офицеры съ "Рюрика". Плазовскій, ѣхавшій на Востокъ вмѣстѣ съ Надей, убить. Его братъ попалъ въ плѣнъ при Тюренченѣ и узналъ, что часы его брата находятся у одного матроса, къ которому они будто бы приплыли, когда уже "Рюрикъ" былъ подъ водой. Старшій лейтенантъ Бергъ еще раньше зналъ о часахъ своего товарища и взялъ съ матроса подписку, что онъ ихъ не продастъ, пока не сообщить брату Плавовскаго. Этотъ и купилъ ихъ потомъ за 30 рублей.