Тѣмъ не менѣе мы не были удовлетворены занятіемъ этой линіи русской обороны. Цѣлью нашею былъ Ляоянъ. Мы тотчасъ же повернули лицомъ на сѣверъ. Мы ринулись къ южнымъ воротамъ ляоянской крѣпости. Рота No 10, подъ командою капитана Уэда, ринулась къ стѣнѣ крѣпости. Съ верхушки стѣны, а также изъ бойницъ непріятель осыпалъ нашу передовую линію ужаснымъ огнемъ. Нашимъ людямъ хотѣлось удостовѣриться въ силахъ непріятеля. Пользуясь "мертвымъ угломъ" русскаго огня мы рѣшили подползти къ подножью стѣны и, подъ ея прикрытіемъ, вести свои развѣдочныя операціи. Съ этою цѣлью мы остановились въ тылу небольшого селенія, расположеннаго противъ воротъ.
Намъ удалось узнать, что силы непріятеля не очень велики,-- не больше одной роты въ полномъ составѣ или двухъ. Кромѣ того русскіе какъ будто собирались отступать на востокъ. Мы увѣдомили о томъ роту No 10 и рѣшили вмѣстѣ аттаковать непріятеля за стѣною. Мои люди бросились на приступъ на русскихъ, стрѣлявшихъ со стѣны. Нашему примѣру послѣдовала рота No 10, тоже бросившаяся на непріятеля въ другомъ пунктѣ. Непріятель бѣжалъ на сѣверъ, оставивъ свое оружіе и раненыхъ. Мы вошли въ ворота.
Разставивъ своихъ людей по обѣимъ сторонамъ стѣны, мы стали заботиться о томъ, чтобы водрузить свое знамя на башню, возвышающуюся надъ южными воротами Ляояна. У этой башни не было лѣстницы; намъ приходилось вскарабкиваться по отвѣсной стѣнѣ. Одинъ рядовой, по имени Іосигаки Мохеи, и трубачъ, по имени Нисигачи Хирозабуро, вызвались донести знамя до крыши башни. Съ этими двумя солдатами я вскарабкался на стѣну. Когда мы добрались до верхушки стѣны, я тщательно осмотрѣлся, чтобы убѣдиться -- не спрятался ли гдѣ-нибудь непріятель, и затѣмъ разстегнулъ мундиръ. Сопровождавшіе меня солдаты почтительно стояли, не произнося ни слова. Не знаю, что они думали обо мнѣ. Я былъ подавленъ волненіемъ; я испытывалъ также пріятное ощущеніе отъ того, что мои нервы, подвергавшіеся сильнѣйшему напряженію въ теченіе многихъ дней и многихъ ночей, начинаютъ успокаиваться. Пальцы мои долго рылись подъ мундиромъ. Тамъ вокругъ моего тѣла было обмотано національное знамя. Не знаю, почему я его намоталъ на себя. Вопреки всѣмъ отрицаніямъ и протестамъ, которые я, краснѣя, произносилъ, я, должно быть, былъ настолько притязателенъ и себялюбивъ, что молилъ боговъ о доставленіи мнѣ этой чести. Иначе,-- какимъ образомъ это знамя могло попасть оттуда, гдѣ я его нашелъ, на верхушку ляоянской стѣны? Все то, о чемъ я мечталъ, все то, о чемъ я молился, точь-въ-точь досталось на мою долю въ этотъ возвышенный моментъ торжества и совершенно подавило меня. Не мудрено же, что я такъ долго развязывалъ простой увелъ, чтобы достать національное знамя. Наконецъ-то оно тутъ, первое круглое какъ солнце знамя и развѣвается оно въ ночномъ воздухѣ на далекомъ чуждомъ городѣ. Все вокругъ него было погружено во мракъ, а надъ мракомъ побѣдоносно развѣвалось знамя, которое намъ дороже жизни. Я указалъ на него остріемъ своей шашки. Я воззвалъ къ людямъ, стоявшимъ внизу и тогда ихъ было тамъ много (люди, потерявшіе своихъ командировъ, но собравшіеся со всѣхъ сторонъ подъ этою національною эмблемою) и приказалъ имъ прокричатъ три раза: "Хейка банзай!" во славу его величества. И крики нашихъ людей пронеслись въ безмолвіи ночи, заглушивъ далекій грохотъ пушекъ и ружейныхъ выстрѣловъ.
И въ этотъ самый возвышенный часъ моей жизни мнѣ суждено было впервые понять значеніе избитаго выраженія: "насмѣшка судьбы".
Вскорѣ послѣ того ко мнѣ подошелъ старый солдатъ. На портупеѣ его висѣла офицерская шашка. Поклонившись мнѣ, онъ сказалъ:
-- Смиренный принадлежитъ къ полку, къ ротѣ, состоящей подъ командою достопочтеннаго капитана Окамото. Я отвѣчаю на имя Нисикова Дзирокихи. Больно моей душѣ докладывать вамъ, что почитаемый капитанъ, вашъ отецъ, въ сраженіи прошлой ночью, величественно встрѣтилъ почетную смерть.
Не успѣлъ онъ договорить, какъ глаза его наполнились слезами, губы его дрожали отъ волненія и онъ былъ удрученъ горемъ. Онъ лежалъ у моихъ ногъ, рыдая и дрожа.
Когда онъ овладѣлъ собою немного, то вынулъ. мѣшокъ, какіе многіе изъ насъ носятъ вокругъ пояса. Мѣшокъ былъ полонъ важныхъ документовъ. Онъ былъ пробить пулей и, повернувъ его, я увидѣть пятна крови моего отца. Я закрылъ лицо.
Нашему смиренному дому дано было участвовать въ этомъ сраженіи двумя своими представителями. На одномъ и томъ же полѣ сраженія одинъ подучилъ честь отдать жизнь за свое отечество,-- и какъ будто этого одного уже было совершенно достаточно: другому дано было увидѣть стѣну Ляояна и исполненіе молитвъ и вожделѣній своего отца. Невозможно молить ни о чемъ болѣе великомъ и болѣе славномъ. Благодарный и счастливый въ часъ побѣды моей родины, я заключаю эту замѣтку однимъ только словомъ: "Банзай!"