Еще задолго до этого мы отказались отъ всякой надежды на жизнь. Даже мысль о жизни была совершенно неумѣстна,-- намекъ на нее поражать насъ, какъ плохая шутка. Люди, лежавшіе вокругъ насъ разорванными на части, отошли въ великое неизвѣстное безъ единаго стона, безъ единаго замѣчанія и, ужъ навѣрное, безъ сожалѣнія. Въ теченіе тридцати часовъ подъ рядъ, отъ разсвѣта этого историческаго дня, мы находились въ этомъ крушеніи вещей и жизней. А затѣмъ, послѣ всего этого, мы увидѣли, что не обнаруживается ни малѣйшаго намека на то, чтобы непріятель былъ поколебленъ. Казалось, не было никакой бреши въ тѣсномъ героическомъ фронтѣ русскихъ.
Не надо также забывать, что солнце безжалостно бросало на насъ свои жгучія стрѣлы, какъ будто русскій огонь былъ недостаточно горячъ для насъ. Мы не имѣли ни одной секунды отдыха. Мы не имѣли времени пропустить въ себя хоть единое зернышко риса и на раскаленныхъ склонахъ мы, палимые огнемъ русскихъ и солнца, не могли проглотятъ ни одной капли воды. При такихъ обстоятельствахъ мы были довольны. Мы повторяли одну молитву, гласившую приблизительно слѣдующее: "Пусть тѣла ваши возвратятся въ землю, только пусть это будетъ въ траншеяхъ, въ которыхъ находятся русскіе".
Наконецъ солнце коснулось всего земного своимъ прощальнымъ блескомъ, и поле сраженія покрылось мракомъ, точно тѣнью недалекой, все покрывающей мракомъ, смерти. Картина была въ высшей степени драматическая. Однако же грусть и жестокость всего этого были гораздо болѣе раздирательны, чѣмъ драматичны.
бъ этотъ-то критическій моментъ я увидѣлъ на этомъ шедеврѣ художника, называемаго Трагедіей, шедеврѣ красномъ отъ крови и затянутомъ тѣнями смерти, на фонѣ горящаго заката,-- линію черныхъ силуэтовъ и услыхалъ знакомые возгласы арміи, идущей въ аттаку. Офицеръ, съ высоко поднятою надъ головой шашкой, велъ аттаку. То были люди маіора Ягаматы. Они только-что довели свою аттаку до русскихъ линій. Они пришли на поддержку лѣваго фланга нашей печальной позиціи. И я возсталъ изъ мертвыхъ.
До вашего слуха донесся второй возгласъ. Разстояніе смягчило его до музыкальнаго звука, мы обратили свои взоры направо и снова увидѣли темныя очертанія наступавшихъ людей и впереди нихъ боевое знамя Ниппона, развѣвавшееся на фонѣ угасавшаго заката. 9то было знамя нашего полка. Оно развѣвалось надъ двумя маленькими ротами, бывшими подъ командою капитана Эгами, ставшаго теперь командиромъ полка. Эти люди были послѣдними резервами. Они пришли на поддержку нашего праваго фланга; они тоже доводили свою окончательную аттаку до русскихъ траншей. Невозможно описать торжество, высокую радость этого момента. Голосомъ, являющимся только при крайнемъ возбужденіи, я приказалъ людямъ поддерживать свирѣпый огонь, подъ сотрясеніемъ котораго мы бросились въ аттаку en masse. Надъ полемъ пронесся изданный каждымъ человѣкомъ возгласъ: "Банзай!"
Итакъ мы поднялись всѣ, кто могъ, и устремились сквозь потокъ русскихъ гранатъ. Надъ криками людей и грохотомъ гранатъ раздавались ясныя и отважныя ноты нашихъ трубъ, трубившихъ заключительную аттаку.
То было невозможнымъ усиліемъ человѣческой отваги. Оно было неожиданнымъ для русскихъ. И наконецъ крики "банзай!" поднялись изъ траншей, которыя весь этотъ день настойчиво издавали смертные приговоры. Между тѣмъ ночь окончательно спустилась на землю. Мракъ кое-гдѣ прорѣзывался огнемъ гранатъ, кое-гдѣ взрывомъ минъ. Было девять часовъ.
Мнѣ хотѣлось по возможности перестроиться и узнать, какъ много людей осталось у меня въ живыхъ. Тридцать человѣкъ отвѣтили на перекличку. А ихъ было двѣсти тридцать.
