Раненыхъ везли на обыкновенныхъ двуколкахъ по два или по одному человѣку; это путешествіе на двуколкѣ, конечно, должно было быть мучительнымъ для раненыхъ, хотя было сдѣлано все, что возможно: были устроены переплеты изъ веревокъ, было положено достаточное количество соломы, надъ нѣкоторыми устроены навѣсы изъ полотна. Рессорныхъ колясочекъ и каретокъ, демонстрируемыхъ на выставкахъ, конечно, не было, и это не удивительно, скорѣе нужно удивляться тому, что находятся люди, изобрѣтающіе подобныя дорогія игрушки, люди, награждающіе этихъ остроумныхъ изобрѣтателей, и, наконецъ, находятся публика, притворяющаяся наивной и вѣрящей въ то, что каретки эти предназначены дѣйствительно для раненыхъ!
Что касается самыхъ ранъ, то, по его наблюденіямъ, онѣ не представляютъ собой чего-либо ужаснаго.
Японская пуля, калибромъ 2,5 линіи, должна быть названа гуманной пулей, если только можно примѣнить это слово, говоря объ оружіи. Раны, наносимыя этими пулями, въ большинствѣ случаевъ, не смертельны. Корреспондентъ видѣлъ раненаго, пронизаннаго 22 пулями и умершаго только черезъ двѣ слишкомъ недѣли, да и то, кажется, отъ того, что перевязки были наложены поздно. Сквозныя раны даже не болѣзненны, а раненые легко ихъ переносятъ, оставаясь еще подолгу въ строю или на ногахъ. Онъ видѣлъ казака, раненаго въ грудъ на вылетъ и сдѣлавшаго послѣ примитивной перевязки около сорока верстъ пѣшкомъ. Зато раны, нанесенныя артиллеріей, -- осколками, либо шрапнельными пулями, безразлично, -- почти всѣ смертельны или дѣлаются таковыми.
Военный корреспондентъ "Руси" передаетъ по разсказу подпоручика 2-й батареи 6-й бригады Хабарова слѣдующія подробности боя при Тюренченѣ:
"Пришли мы въ Тюренченъ за недѣлю до боя. 13 апрѣля мы стрѣляли по появлявшимся японцамъ и разбили мостъ, по которому начали они было переправляться. Мостъ разбили, и японцы отступили. Стали они спускать лодки, но тоже неудачно. Изрѣдка появлялись колонны, но мы обстрѣливали ихъ очень удачно, и каждый разъ непріятель въ замѣшательствѣ разсыпался. 16-го была у насъ усиленная рекогносцировка, а 17-го въ первый разъ начала стрѣльбу полубатарея одной изъ нашихъ батарей, помѣщавшаяся на верхней позиціи. Подробности дальше мы узнавали отъ Филадельфова. Съ полчаса мы оставались безъ патроновъ (разстрѣлявъ запасъ) и сидѣли за брустверами. На нашей полубатареѣ японцы подбили одно орудіе, у насъ же пока все было благополучно, хотя раненые и были.
Съ наступленіемъ темноты намъ приказано было очистить позицію, и мы отступили версты на двѣ къ селенію Тенцзы. Тутъ переночевали, не разбивая палатокъ и держа лошадей въ аммуниціи.
18 апрѣля, въ 6 ч. утра, непріятель началъ стрѣльбу по насъ.
Въ это время нашъ командиръ, подполковникъ Малеръ, былъ ужъ тяжело раненъ, капитанъ Воробьевъ и подпоручикъ Филадельфовъ также ранены. Остались штабсъ-капитаны Сапожниковъ и Троицкій, поручикъ Щегольковъ и я.
Въ тылу у насъ показался генералъ Засуличъ. Онъ что-то поговорилъ съ генераломъ Кашталинскимъ и уѣхалъ.
Замѣтивъ, что наша пѣхота отступаетъ, и что непріятельскіе флажки уже появились на гребнѣ, Сапожниковъ взялъ батарею на задки и отступилъ версты на три, занялъ первую подходящую высоту, на которую мы и выкатили наши семь орудій. Не успѣли мы опомниться, какъ уже показался непріятель. На гребень выскочила было ихъ горная батарея на вьюкахъ, по которой мы сразу открыли огонь. Всего показалось четыре вьюка, и я видѣлъ, какъ послѣ нѣсколькихъ нашихъ выстрѣловъ у нихъ произошло замѣшательство и они исчезли. Съ этого времени ихъ артиллерія больше не показывалась, и можно предположить, что мы порядочно испортили появившуюся батарею.