Сполохъ играетъ. Мелькнетъ далеко-далеко надъ моремъ зарница, освѣтитъ края неба и потухнетъ и снова играетъ... Что-то таинственное въ этомъ мерцаніи сполоха, что то страшное въ этой ночи, гдѣ съ одной стороны скребутся враги, тихо подкапывая землю, а съ другой молча и сурово ожидаютъ ихъ наши -- русскіе, готовые возобновить бой.
Да завтра назначено наступленіе и уже идутъ длинною кишкою, подаваясь ночью, 33-й и 35-й стрѣлковые полки, чтобы усилить нашъ резервъ.
Далѣе г. Красновъ передаетъ свои впечатлѣнія о боѣ подъ Вафангоу.
Бой начался на старой позиціи.
Чуть брежжилъ свѣтъ и дали еще не были ясны, когда 108-орудійная батарея японцевъ, занимавшая центръ позиціи, окуталась легкимъ дымкомъ и заговорила. Былъ пятый часъ утра. Нашъ лѣвый флангъ, усиленный бригадою 35-й пѣхотной дивизіи, замышлялъ начать наступленіе. Центръ рвался впередъ. Здѣсь была 1-я стрѣлковая дивизія, начальникъ которой, генералъ-маіоръ Гернгросъ {Портретъ его см. вып. 5-й "Ил. Лѣт.", стр. 6.}, раненый въ шею и щеку, всю ночь провелъ на позиціи съ солдатами и офицерами и теперь объѣхалъ свои полки... Правому флангу 9-й стрѣлковой дивизіи приказано было обороняться пассивно. Солдаты готовы были драться, какъ львы.
Канонада 108-орудійной японской батареи гремѣла непрестанно, раскидывая снаряды по всей нашей позиціи. Осколкомъ одного изъ нихъ былъ ушибленъ начальникъ 9-й стрѣлковой дивизіи, генералъ Кондратовичъ {Портретъ его см. вып. 6-й "Ил. Лѣт.", стр. 30.}, но также остался въ строю. Командиръ корпуса, баронъ Штакельбергь, окруженный конвоемъ и свитою, проѣхалъ вдоль войскъ и, едва показался на открытомъ мѣстѣ, какъ былъ обстрѣлянъ шрапнельнымъ огнемъ, но, по счастливой случайности, никто задѣтъ шрапнелями не былъ. Начавшись въ пятомъ часу утра бой разгорѣлся со страшною силою -- и опять, какъ вчера, было трудно слѣдить за его перипетіями.
... Ротный командиръ одной изъ ротъ 1-й стрѣлковой дивизіи, пожилой капитанъ, семейный, еще 23-го марта, по случаю имянинъ своей жены, въ Ляншангуанѣ угощавшій на этапѣ проѣзжающихъ офицеровъ пирогомъ, въ очкахъ, съ веселымъ милымъ добродушнымъ лицомъ, лежалъ въ цѣпи. Приказано было начать наступленіе... Впереди -- поле, перерытое поперекъ небольшими бороздами, обычными углубленными, затянутыми пескомъ и грязью китайскими полевыми дорогами.
-- Перестать стрѣлять. Перебѣжка частями -- первый взводъ начинаетъ!..
И задорно вскочивъ, бѣжитъ онъ впередъ къ канавкѣ. А пули такъ и свистятъ, такъ и рѣжутъ воздухъ сильными, твердыми ударами.
А жара становится невыносимой, песокъ и глина раскалены, и воздухъ душный; тяжелый. Крупныя капли пота появились на лбу и щекахъ, текутъ на рѣсницы, мѣшаютъ смотрѣть и цѣлить. Рубахи мокры и почернѣли. Скатанныя шинели брошены многими. Какой-то задоръ овладѣлъ людьми, бѣгутъ безъ удержа, стремятся дойти до штыка. Перебѣгутъ, подтянутся, заведутъ оживленную перестрѣлку съ врагомъ, отвѣтятъ пачками на пачки и опять бѣгутъ по одному, согнувшись, одинъ за другимъ. Патроновъ мало... Ничего... скоро и въ штыки... Бремя за полдень. До врага недалеко... И бѣжитъ капитанъ Хаскинъ, помня долгъ и присягу, бѣжитъ простой русскій, добродушный человѣкъ, умный, начитанный, хорошій семьянинъ, любящій мужъ, бѣжитъ на японца, потому что онъ офицеръ... И сзади бѣгутъ солдаты его роты. "Какъ же! Ротнаго не оставимъ!"