ПРЕДИСЛОВИЕ К ПУБЛИКАЦИИ
В то время, как глубинные основы России, дробясь в противоречиях, приближали ее к катастрофе, русская культура начала XX века пережила воистину "золотой век" художественного и интеллектуального разнообразия и духовного единства, в котором ныне -- наша надежда на возрождение. Чем острее становился социально-политический конфликт, тем яснее осознавалась высшая ценность национальной культуры. Вчерашние противники, не отказываясь от разногласий, объединялись в борьбе не против, а за. Собирались в Ковчеге, ища спасения.
Так было и в жизни Василия Васильевича Розанова (1856--1919) и Сергея Николаевича Булгакова (1871--1944). Из XIX века первый пришел неортодоксальным монархистом, второй -- "критическим марксистом". Но то были лишь функции, налагаемые обществом на своих выдающихся членов, вся дальнейшая деятельность которых состояла поначалу в самостоятельном осмыслении возложенной на них роли, а затем -- в освобождении от дурного умысла пьесы, грозившей ужасным финалом.
Их жизнь прошла почти друг при друге. В конце 1880-х годов в Елецкой гимназии сталкивались темпераменты: учительский, "репрессивный" -- В.В. Розанова и ученический, "писаревско-нигилистический" -- С.Н. Булгакова1. В начале н900-х житейское противостояние уменьшилось: духовно-общественный кризис диктовал пересмотр "боевых" принципов. Основой потенциального сближения антагонистов стало их обращение к религиозным проблемам мира и интеллигенции. Булгаков задумался над высшей санкцией интеллигентской борьбы за политическое освобождение и заложил первый камень в фундамент своего "христианского социализма". Выступая в конце 1901 года в Религиозно-философских собраниях, Розанов отметил "серьезные искания" в демократической среде и, надеясь на ее путь к религии, признался: ""Культурные" люди, как только теряли связь с интеллигенцией, теряли тем самым значение"2. Но союз "культуры" и "общественности" пока оставался задачей. На пути их взаимопересечения лежала злободневная политика. Планируя создание общественного журнала "Вопросы Жизни" в союзе с коллегами Розанова по Собраниям, группа Булгакова особо оговорила его исключение из числа участников. Для репутации отъявленного реакционера Розанову было достаточно уже одного только его сотрудничества в "Новом Времени". Но, в конечном счете, именно программа булгаковских "Вопросов Жизни"3, требовавшая политического освобождения с последующим преобразованием общества на христианских началах любви и справедливости, построенная на идеях Владимира Соловьева о "христианской политике", послужила поводом к сближению с Розановым. Булгаков начал публиковать адресованные Розанову письма Вл. Соловьева. В этом проявились новые приоритеты, "перемена жизненных перспектив и связанных с нею переоценок", апогеем которых стал Манифест 17 октября 1905 года. Дарованные им политические свободы выдвинули теперь уже, в первую очередь, творческие задачи их утверждения не только в общественной, но и в духовной жизни России. Обращение к универсальным принципам культуры обязывало с должным "консерватизмом" отнестись ко всем ее завоеваниям и отвлечься от сугубо партийных оценок. "Политика уже не может быть для нас религией", -- заключал Булгаков, а религиозное устроение жизни неизбежно сталкивало "христианских политиков" с официальной церковью, монополизировавшею вопросы совести и поставившею ценности православия на службу деспотическому государству. И в отстаивании свободы совести Розанов-публицист, критик церковного бюрократизма, мог оказать неизмеримую помощь. Но Розанов странным образом качнулся "влево", и в 1906 году Булгаков с недоумением отмечал перемену ролей. Позже было еще не одно внешнее "колебание" Розанова, но тот момент "засветил" некоторые сущностные характеристики его миросозерцания, которые, несмотря на дальнейшее сотрудничество, позволяли Булгакову говорить: "Религия Ваша -- не моя религия".
Розанов писал: ""Добро" Я заключено <...> в противоборстве всему, а "зло" Я заключено в слабости, в уступчивости". Новозаветное, "слабое" добро строит "мораль", но не дает "лица". Следовательно, необходимо отыскать "лицу" тот космос, который, будучи сакральным, как новозаветный, не понуждал бы к "слабости". И Розанов отыскивает его в Ветхом Завете, в освящении того, что "внизу". И тем самым избегает "давления морального закона там, где его в общем не может быть, так как вся-то область эта -- биологическая, и не "моральная", и не анти -"моральная", а просто -- своя, "другая""4. Обращаясь к "темному", "инстинктивному", живому, Розанов борется с рационализмом (который "ощущает себя оскорбленным действительностью"), диктатом идеала, созвучного холодному, мертвящему свету луны5. И в этом, казалось бы, мог с ним согласиться Булгаков, сделав важную оговорку: не всякий идеал мертвенен, но лишь тот, что ограничен посюсторонним, эмпирическим, что лишен действительных начал единого и живого, которые лежат в трансцендентном. Но розановский теизм, утверждаемый им языческий культ Солнца, неизбежно входит и в пределы языческого сексуализма, родового понимания любви. Свет Отца, породившего мир, затмевается для него слепящим, темным сиянием лика Христа: органичное, полноценное бытие Ветхого Завета -- ограничением, аномалией Нового. Сексуальное, половое -- бесполым. "Самый дух имеет пол, и духовные явления <...> явно распадаются на мужские и женские". Язычество для Розанова -- утверждение земной жизни, в то время как "христианство есть полная безнадежность о всем земном!"6 Отсюда у Розанова: обожествление семьи и культ коитуса, внимание к иудаизму и исследование его "отношения к крови". Отсюда -- обвинения Булгакову, Флоренскому и их кружку, в итоге -- мстящие в Соловьева, в том, что они "все время думают, чувствуют и говорят о церкви, о христианстве, ничего не сказали и, главное, не скажут и потом ничего о браке, семье, о поле"7.
Прежний сотрудник Розанова по монархическим "Московским Ведомостям" Л.А. Тихомиров однажды проговорился ему о причинах отчуждения от Розанова даже его политических единомышленников. Он иронизировал: "Земля, господине, такая: не вмещает здорового таланта, тянет ее к революции да клубничке, да смеси революции с клубничкой"8.
Соловьевцы: Булгаков и иже с ним не отмахиваются от антипода. Еще в "Вопросах Жизни" Булгаков писал: "В настоящее время возвышенная и чистая мистика пола, которая неразрывно связана у Соловьева с аскетической (конечно, в широком смысле) моралью, призвана сыграть особенно важную роль ввиду того, что как раз теперь к проблеме пола привлечено такое исключительное внимание Розановым, разрешающим ее в какой-то фаллический апофеоз. <...> Не может одновременно царить в душе притягательная сила фаллической бездны и неземная красота горнего света. Здесь незасыпаемая пропасть"9. Если мы и не найдем у Булгакова специального исследования половой любви, то уж во всяком случае претензии Розанова к Соловьеву неосновательны: в соловьевском наследии есть "Смысл любви". Согласно ему, "половая любовь есть высший расцвет индивидуальной жизни", и посему исходя из эмпирии, из биологии, нельзя обосновать безусловной ценности объекта любви, -- в них нет "истинной любви". Но соловьевское видение проблемы не уничтожает и "биологию": любая крайность, противопоставление духовного и физического -- "есть аномалия". Поэтому преодоление внешнего опыта, углубление любви он находит не в "отвлеченных принципах", а в другом опыте -- "опыте веры" 10. Опровергаемое Розановым христианство дает действительное оправдание и содержание любви, как человеческого, не отступаясь от пола, а возвышаясь над ним. Булгаков утверждает не "вне-польность", а "сверх-сексуальность" христианства. Флоренский (в записи Розанова) вторит ему: "Христианство и не за пол, и не против пола, а перенесло человека совершенно в другую плоскость" 11.
Устанавливаемые Розановым принципы не могут стать противовесом принципам Булгакова просто потому, что не вступают в прямое с ними столкновение, а действительно толкуют о "другом". Самое печальное может оказаться в том, что толкуют они не о человеке, или -- о другом человеке, а о его другой жизни. Письмам Булгакова Розанов предпосылает такую заметку: "При великолепной пользе, есть что-то сухое и "не нашенское" в нем. "Чем выше я его ценю, тем менее я его люблю". А м<ожет> б<ыть>, это оттого, что я червь?" 2.
Оставим прошлому решать тонкости взаимоотношений этих людей. Они преодолели главное в своем времени: немоту сознания, окружившую "Крейцерову сонату", безъязыкость мысли, встретившую "В чем моя вера?" Они сделали разнообразный опыт личности предметом не только общего обсуждения, но и индивидуального выбора. Лишь нарастающий кризис остановил движение общества недалеко от арцыбашевского "Санина". И нам следует прервать паузу, в которой остались живыми вопрошателями -- Булгаков и Розанов.
Письма печатаются по автографам: N 1--5: ОР РГБ. Ф. 249. M 3823. Ед. хр. 7. Л. 3--14; N 6: ОР РГБ. Ф. 249. M 4215. Ед.хр. 3. Л. 2.