Дорогой Василий Васильевич!
До сих пор не мог поблагодарить Вас за присылку Вашей книжки [Речь идет о книге "Уединенное".] и за дружественную надпись (хотя и немного фантастическую: "эс-эром" никогда не бывал, ни политически, ни психологически, был "ас-деком", а это разница). Причина моего молчания крайне житейская, но именно потому самая реальная: была больна дочь дифтеритом, и я не мог писать никому, пока не кончился срок карантина. "Из глубины воззвах к Тебе, Господи!" И в этой глубине я провел и Страстную, и Пасху. Сами знаете, как это бывает!
В уединении своем прочел я и "уединенную" книжку Вашу, которая, действительно, на правах рукописи и даже странно представить себе ее продающейся в магазинах: "цена столько-то". Изобретение Гутенберга не всегда годится. Но тем интереснее книжка для Вас знающих, и чем интимнее, тем интереснее, поучительнее, жизненнее. Конечно, мне особенно близка вторая ее половина. Вы знаете, я не нахожу аромата в обостренном сексуализме, "[неразб.]". Это не отрицание пола, напротив, из признания святости пола, "тайны во Христа и в церковь" для меня вытекает чувство отравленности сексуализма: "в беззакониях зачат есмь и во грехах роди мя маги моя". И сексуализм фаллический несет в себе естественное, природное проклятие: это "огнь не угасающий и червь неусыпающий". И это несмотря на святыню детскости, которою лишь освящается и искупается сексуальность. И это чувство было и в Ветхом Завете, а не только в Новом. Не думаю убедить Вас, но каждый вынашивает в жизни свою "половую" мудрость...
Ваше письмо "путникам из Пути" стало мне известно, по указанным причинам, тоже только недавно. Редакционный комитет Пути деловым образом его не обсуждал, но только Вы совершенно напрасно сочли себя обойденным Путем: ведь это не журнал, который приглашает сотрудников, а повести с Вами переговоры не было случая. Мы надеемся иметь Вас, если Вы согласитесь, участником одного из наших сборников (быть может, о русских мыслителях, -- кстати, не имеете ли Вы кого-нибудь, о ком Вам особенно хотелось бы написать, -- я с ревнивой завистью читал Ваш очерк о Леонтьеве, -- очень хорошо! [О каком очерке идет речь, уточнить трудно. Розанов писал о Леонтьеве неоднократно; впервые в связи с публикацией их переписки ("Русский Вестник", NoNo 4--6 за 1903; перепечатана в Лондоне в 1981 г.). См. также его отклик на книгу К. Леонтьева "О романах гр. Л. Н. Толстого" под заглавием "Неоценимый ум" ("Новое Время", No 12669, 21 июля 1911 г.).]). Что же касается книг, о которых Вы говорите, то их, во-первых, надо перечитать, во-вторых, и в случае принятия Вам долго пришлось бы ждать издательской очереди, ибо средства наши ограничены, а очередь длинна [Сотрудничество В. Розанова с издательством "Путь" не состоялось.]. Но повторяю, это вопрос [неразб.]
Привет Варваре Дм., если она меня помнит. Вы мне сделали слишком много чести, приписав мне "Катонство", увы! его нет!
С. Булгаков.
3
Москва, Б. Афанас. пер., д. 22, кв. 12
Дорогой Василий Васильевич!
Спасибо Вам за память и за книгу Вашу [Вероятно, речь идет о книге "Темный лик. Метафизика христианства", СПБ, 1911, 285 стр.]; большую часть ее я уже знал раньше, а теперь многое перечитал. Это книга с необыкновенной, совершенно исключительной религиозной музыкальностью, она способна открывать глаза на религию слепым к ней. Но религия Ваша -- не моя религия, и мое сердце, больное не только личною болью, но, думается, и мировою, неотразимо влечется к Распятому и Распинающемуся, коего Вы в книге своей гоните -- за то, что от Него будто бы Тень упала на мир и на жизнь, что светлый ветхозаветный мир им упразднен. Но этого беспечального мира и нет и не было, иначе как на короткие мгновения или для жизненной наивности [?]. Трещина в самом мире и в человеческом сердце, да и в ветхозаветном тоже. Она в Иове и в Экклезиасте в Псалмах, и в пророках, нет этой, Вами рисуемой, идиллии. И эта тень, падающая на мир, так страшна, трещина в сердцах так глубока, трагедия так раздирающа, что от всего этого ужасалась, стенала и отчаивалась самая чуткая часть и древнего (Ананке, Мойра) и ветхозаветного, и восточного человечества. И мир принять, и в его преображение поверить, и принять Бога, этот мир создавшего и исказить его злом в предвечном плане попустившего, можно только припоминая вместе, что в этом же предвечном плане решена была и Голгофа, и "тако возлюбил Бог мир, что и Сына Единородного не пожалел", и жертвенная решимость Сына. Чем больше живу, "мыслю и страдаю", тем яснее вижу сердцем и умом, что вне Христа, любящего и распинающегося (чего Вы в Нем не хотите видеть, упорно подчеркивая только "сладость" Его, -- да, Он и сладчайший для Его возлюбившего) мир "не стоит безумной муки", вернее, не может сам за себя постоять, и все летит верх тормашками. Я не монах, которых Вы так не любите (хотя в сердце каждого христианина есть частица монаха), я люблю своих близких, друзей, Россию, но темного лика мира, точнее, мирового Зла, впивающегося в душу, не могу преодолеть иначе как взирая на светлый и благостный Лик. И Вы темный лик увидали не там, где он есть. Мне кажется, что и Вы сами, когда для Вас показывался "иной берег", чувствовали, как колеблется почва "мира" под ногами, Ваш полусочиненный "ветхозаветный мир" оказывается призраком. Мир есть мир благого Отца, но и распятого в нем Сына. -- Все это пишу не для возражения или переубеждения Вас, но по искренности и внутреннему вниманию к мысли Вашей, в знак благодарности за книгу. Если удастся, б. м. затрону эти вопросы в журнале. На днях беседовал о Вас с Вашим поклонником, а вместе и антагонистом П. А. Флоренским.