Почти всѣ Французскіе и Англійскіе журналисты и наблюдатели нравовъ описывали кабинеты Издателей публичныхъ листовъ. Многія изъ этихъ описаній переведены на Русскій языкъ; я прочелъ ихъ, и рѣшился нарочно посѣтить одного моего пріятеля журналиста, списать съ натуры его кабинетъ, и представить публикѣ, дли сравненіи онаго съ кабинетами Французовъ, Нѣмцевъ или Англичанъ. Не знаю, почему Жуи не совѣтуетъ обжорѣ заходить въ кухню, а любителю Словесности въ кабинетъ журналиста. Я думаю совсѣмъ напротивъ, и знаю, что записной гастрономъ любитъ иногда заглянуть въ кухню. Надѣюсь, что и нѣкоторые мои читатели полюбопытствуютъ посмотрѣть, гдѣ и какъ стряпаются для нихъ журнальный винегретъ и литературные холодные паштеты. Милости просимъ со мною.
Я пришелъ къ журналисту въ десять часовъ утра: это заставило его, вмѣсто привѣтствія, сдѣлать такую гримасу, что у меня самого сдѣлалось въ роту горько, какъ послѣ пилюли. Пріятель былъ обложенъ кругомъ иностранными Газетами и Журналами, статейками различнаго формата, и книгами стиховъ и антикритикъ. "Не морщься и не кривись, пріятель: я не стану мѣшать тебѣ!" сказалъ я: "но позволь мнѣ посидѣть у тебя часика два въ безмолвіи; обѣщаю тебѣ за это статеечку. " -- "Чуръ не антикритику!" -- возразилъ журналистъ.-- "Нѣтъ, оригинальную." -- "Ну, изволь; только сиди смирно и не перебирая книгъ и бумагъ." Мы усѣлись: онъ за столомъ своимъ, а я на софѣ въ углу, какъ ловецъ, ожидая добычи.
Вдругъ зазвенѣлъ колокольчикъ у дверей, и чрезъ нѣсколько минутъ вошелъ въ кабинетъ молодой человѣкъ съ растрепанною прическою à l'incroyable, въ коротенькомъ обтянутомъ сертукѣ, въ десятицвѣтномъ жилетѣ. Платокъ у него былъ повязанъ, или лучше сказать, застегнутъ съ такимъ искуствомь, эмблематическою булавкою, что при первомъ взглядѣ можно было подумать, будто онъ наклеенъ на шеѣ. Томными взорами онъ окинулъ комнату, и увидѣвъ на стѣнѣ зеркало, сладостно улыбнулся, поправилъ, то есть всклочилъ волосы и обратился къ Журналисту, который во все это время смотрѣлъ на него съ удивленіемъ, какъ на заморскаго звѣря.
Поэтъ. Я прислалъ вамъ Элегію или мое признаніе въ любви: до сихъ поръ она не напечатана.
Журналистъ. Согласенъ, что ваша Элегія чрезвычайно нѣжна и чувствительна, но какъ въ ней нѣтъ никакихъ общихъ піитическихъ красотъ, возвышенныхъ чувствованій или картинъ, то какая вамъ нужда дѣлать публику повѣренною своихъ н ѣ жныхъ и тайныхъ ощущеніи? Я полагаю даже, что и предмету вашей любви будетъ непріятно стихотворное объявленіе.
Поэтъ (улыбаясь). Вы не Поэтъ и не понимаете, что чувствительность есть душа Поэзіи.
Журналистъ. Вижу, что съ вами должно быть откровеннѣе: въ вашей Элегіи, я вижу не ч увствительность, а наборъ словъ, означающихъ нѣжныя ощущенія, которыя изображены въ судорожныхъ движеніяхъ. Вы представили себя лаокоономъ любви: но я вижу гримасы, а не вижу страданія.
Поэтъ. Прекрасное сужденіе! но всѣ мои друзья и родственники плакали, заливались горькими слезами при чтеніи этой Элегіи! Если вамъ угодно къ намъ откушать, то вы увидите, какое дѣйствіе производитъ эта піеса...
Жур налистъ. Послѣ обѣда и я готовъ плакать -- а все таки не напечатаю.
Поэтъ. Ну, а что вы сдѣлали съ моими стихами на мигрень любимой собачки прелестной Эвфросиніи?