Журналистъ. Я не могу взять на себя обязанности учителя, и платить за это, вмѣсто того, чтобы самому получать награду.
Незнакомецъ. Но я вамъ укажу ошибка въ вашихъ статьяхъ, докажу...
Журналистъ. Это состоитъ въ вашей волѣ, только теперь извините: мнѣ право нѣкогда...
Незнакомецъ. Вы увидите это въ печатномъ: прощайте.
"Вотъ опять непріятель!" сказалъ я, когда незнакомецъ вышелъ, "Это еще ничего!" отвѣчалъ журналистъ: "послушай за глазами. Мы имѣемъ дѣло съ самою чувствительною частью нравственнаго состава человѣка, съ самолюбіемъ: это неизлечимая рана на сердцѣ, и Критикъ или журналистъ, при каждой литературной операціи, дотрогиваясь ланцетомъ до больнаго мѣста, возбуждаетъ крики, вопли и даже изступленіе. Посвятивъ себя однажды въ это званіе, надобно хладнокровно переносить всѣ эти порывы страстей. Но вотъ опять звонятъ." -- Быстрыми шагами, съ поднятою головою, вошелъ человѣкъ небрежно одѣтый, а за нимъ другой съ улыбающимся лицемъ и потупленными взорами. О ни безъ чиновъ подвинули стулья, и начали разговаривать съ журналистомъ.
Первый Авторъ. Вы обругали мою книгу, милостивый государь!
Журналистъ. То есть, я сказалъ, что она не хороша, и представилъ этому доказательства.
Первый Авторъ. Вы сказали, что хотя въ моей книгѣ, кое-гдѣ и проблескиваютъ мысли, но онѣ выражены дурнымъ языкомъ, темно, непонятно, безъ Грамматики ... и всего не вспомню!
Журналистъ. Я такъ думаю и вѣрю.
Первый Авторъ. Но я взялся излагать Философію, Эстетику, а не правила языка, не Грамматику. Вы поступили со мною несправедливо.