Мазепа остановился, и Наталья, думая, что гетман упрекает ее в том, что призрел ее сиротство, потупила глаза, покраснела и сказала:
- Я всегда благодарна вам за попечения ваши… За жизнь я обязана моим родителям и Богу, хранителю сирот… но… я должна сказать вам откровенно, - примолвила она, понизив голос, - что теперешняя жизнь моя не благо для меня, а бремя…
Мазепа, казалось, не расслушал последних слов ее и продолжал:
- Ты говоришь о твоих родителях! Знаешь ли ты их?.. Это тайна, которую я скрывал от тебя и теперь только намерен открыть… Итак, знай, что ты… дочь моя!
- Я дочь ваша! - воскликнула Наталия, устремив на него быстрый взор и вскочив с места.
- Ты дочь моя, кровь от крови моей, плод любви моей! - Глаза Мазепы наполнились слезами, он распростер объятия, и Наталия упала в них, рыдая.
- Успокойся, дочь моя! - сказал он, посадив возле себя Наталью. - И слушай! Сердечный союз мой с твоею матерью не мог быть благословен церковью. Я был тогда женат а мать твоя слыла вдовою польского пана, погибшего в битве с татарами. Спустя три года после нашей связи, незадолго до смерти жены моей, явился муж твоей матери, из татарского плена. Мать твоя… умерла с горя… а… но я не беру на свою душу греха; не я причиной ее смерти… Я имел твердое намерение жениться на ней… Судьба устроила иначе…
Наталья горько плакала, и Мазепа замолчал, чтоб дать время пройти первому впечатлению.
Когда сердце Натальи несколько облегчилось слезами, Мазепа продолжал:
- Гореваньем и плачем ты не исправишь и не переменишь прошлого. Что сталось, то сталось, и если в прошедшем могло бы быть лучше, зато настоящее с лихвою все искупает…