- Я, право, не знаю, на кого положиться в этом важном деле. Все наши старшины только из страха казни последовали за нами… На их верность я не могу надеяться. Надежнее всех братья Герциги.
- Но не можно ли тебе самому попытаться, Орлик?
- Об этом надобно подумать… У меня было много приятелей в Украине, но теперь опасно полагаться на неизменность дружбы…
- Поди же, порассуди, а завтра скажешь мне, что ты выдумал…
Орлик вышел, и Мазепа, утружденный разговорами, обессиленный напряжением духа, - заснул.
Когда он проснулся, уже было темно. Сон не укрепил и не успокоил его. Кровь в нем волновалась, мечты растревожили его и навлекли мрачные думы. "Он кликнул сторожевого казака и послал его за русским монахом.
Чрез полчаса явился монах. Это был человек лет пятидесяти, высокого роста, смуглый, бледный, черноволосый, сухощавый. Глаза его блестели, как уголья, из-под густых бровей. На челе изображались ум и следы сильных страданий. Мазепа просил монаха присесть у изголовья своей постели.
- Мы не кончили, третьего дня, нашего разговора, святой отец… - сказал Мазепа, потупя глаза.
- Моя беседа тяжела для твоего сердца, духовный мой сын, - возразил монах, - побереги себя! Ты слаб еще, и всякое душевное напряжение тебе вредно…
- Нет, отец мой, твоя беседа для меня усладительна! Ах, если б ты мог проникнуть в мою душу! Ты бы пожалел обо мне…