- Отче мой! свершилась казнь Божия за мои преступления, казнь ужаснее всякой, какую ты мог предсказать, казнь, какой не подвергался ни один злодей, даже сам Иуда Христопродавец! Исповедуюсь, каюсь!..
Монах взглянул на Мазепу и ужаснулся. Уже яд начал действовать. Судороги кривляли лицо его, покрытое синевою, пена била клубом изо рта. Он то сжимался, то вытягивался. Кости трещали в суставах.
- Несчастный! - сказал монах. - Не наложил ли ты рук на себя? Самоубийство… смертный грех!..
- Не, я не убил себя! - сказал Мазепа прерывающимся голосом. - Только в одном этом грехе я не повинен… Но прими мою исповедь… Я грешен противу всех десяти заповедей, от первой до последней… В мечтах суетного мудрствования я даже отвергал бытие Бога и истину искупления… Я играл клятвами… Не щадил крови человеческой… Ругался над добродетелью и целомудрием… Я изменник!..
Судороги усилились. Монах покрыл умирающего простынею и стал молиться перед образом.
Орлик не послушался приказания Мазепы, силою ворвался в его почивальню.
- Благодетель, второй отец мой! - воскликнул Орлик и бросился обнимать страдальца.
Монах читал отходную молитву, не обращая внимания на окружающие его предметы:
- "Владыко Господи Вседержителю, отче Господа нашего Иисусу Христа, иже всем человеком хотяй спастися и в разум истины прийти; не хотяй смерти грешному, но обращения и живота, молимся и милися ти жеем: душу раба твоего Ивана от всякия узы разреши и от всякия клятвы свободи, остави прегрешения ему, егде от юности, ведомая и неведомая, в деле и в слове, и чисто исповеданная или забвением или стыдом утаенная…"
- Каюсь!.. - сказал Мазепа охриплым голосом. Монах продолжал молитву: