- Veto! - примолвил пан Дорошинский. - Опровергаю конвенцию, потому что упущены формы, и определение воспоследовало без собирания голосов поодиночке!..
- A Verbum nobile, а честное слово? - сказал пан Дульский.
- Честь каждого есть неприкосновенная святыня, - сказал пан Дорошинский. - Прошу не упоминать об ней!
- Но вы заложили мне эту святыню, дав слово! - отвечал с насмешливою улыбкою пан Дульский.
- Пане подконюший! - воскликнул с гневом пан Дорошинский. - При всем уважении моем к вашему дому и вашей особе, я объявляю вам, что если вы хотите, чтоб мы оба остались в живых до вечера, будьте воздержаннее в речах! Я не позволю самому королю коснуться моей чести! Из дружбы к вам, я собрал под фамильную хоругвь мою сто лучших наездников из нашего воеводства и решился поддерживать вас, вопреки желанию родственников моих, которые обещали мне староство и звание охмистра (гофмаршала) при дворе Августа. Но если вы не умеете уважать друзей своих, я отделяюсь от вас и приглашаю всех друзей моих соединиться со мною. Господа! кто со мною, а кто с Дульским.
- Как? вы оставляете нас во время опасности, перед неприятелем! - сказал ротмистр Скаржинский.
- Смеюсь над всеми вашими опасностями и сам иду на Палея, - сказал пан Дорошинский, подбоченясь одной рукой, а другою опершись на свою саблю.
В собрании поднялся такой шум и крик, что не можно было расслышать ни слова. Все говорили вместе, и никто не хотел слушать. Венгерское вино действовало сильно в головах и испарялось в буйных речах и угрозах.
Иезуит ускользнул из собрания в самом начале спора, и когда запальчивость спорящих дошла до того, что некоторые уже обнажили сабли и надели шапки, вдруг дверь из боковой комнаты отворилась и в залу вошла княгиня Дульская, невестка хозяина, с тремя его дочерьми и со свитою, состоявшею из двадцати девиц и замужних женщин, родственниц, поживальниц и собеседниц княгини, хозяйки и дочерей. Спорящие тотчас сняли шапки, вложили сабли в ножны и умолкли.
Княгиня Дульская сказала: