- Бей ляхов! Ура, Палей! Здоров будь, Палей!
Имя Палея в устах народа возбудило ужас в панах. Некоторые из них бросились к Мазепе, прося защиты. Мазепа сам был встревожен сим происшествием и, когда выслушал панов и увидел из окна Палея на коне, сказал им:
- Будьте спокойны: я сейчас усмирю моего дикаря. Орлик! поди на площадь и скажи полковнику Палею, что я приказываю ему усмирить чернь и воротиться самому домой. - Подозвав к себе Орлика, Мазепа шепнул ему на ухо: - Не говори, ради Бога, что я приказываю, а скажи, что я _прошу его покорно_, как друга, не показываться до вечера на улице и приказать послушному ему народу, чтобы он не обижал ни жидов, ни поляков. Скажи ему, что я требую этого в доказательство его дружбы.
Орлик с трудом пробился сквозь густые толпы к Палею, и когда пересказал ему, в самых ласковых и нежных выражениях, поручение гетмана, Палей опустил нагайку и, обратясь к народу, закричал громко:
- Молчать и слушать!
Вдруг настала тишина.
- Детки! - сказал Палей. - На сей день довольно! Приказываю вам, чтоб никто из вас не смел тронуть ни ляха, ни жида, а если они осмелятся обижать православных, помните, что старый Палей не дремлет. Дайте мне знать: я тотчас явлюсь на расправу!
- Ура, дай Бог здоровья батьке нашему! Ура, Палей! - раздалось на площади.
- Видишь ли, что я послушен пану гетману! - сказал Палей Орлику, поворотил коня и поехал домой. Толпы народа немедленно рассеялись, и вскоре все приняло прежний веселый и спокойный вид. Избитых жидов и раненых поляков перенесли в дома.
Настал вечер, и к Мазепе стали собираться паны польские с женами и дочерьми.