Князь Максимъ Никитичъ Каверзевъ, дядя того повѣсы, о которомъ мы уже говорили, слылъ, напротивъ того, въ свѣтѣ человѣкомъ порядочнымъ и почтеннымъ, потому, что не только не промоталъ своего наслѣдства, но умножилъ свое богатство службою и различными спекуляціями. Въ свѣтѣ не справляются о средствахъ, а судятъ по послѣдствіямъ, и такъ Князь Максимъ Никитичъ былъ уважаемъ, ибо былъ богатъ, въ чинахъ и слылъ дѣловымъ человѣкомъ. Онъ былъ опекуномъ тридцати вдовъ и сорока семи сиротъ, участвовалъ во всѣхъ почти Коммиссіяхъ о частныхъ долгахъ и во множествѣ конкурсовъ, и имѣлъ сильный голосъ въ дѣлахъ промышленыхъ и мануфактурныхъ. До тридцати-лѣтняго своего возраста онъ велъ жизнь не слиткомъ примѣрную, и какъ другіе гоняются за именами Тюрей я или Мальборуга, такъ онъ гонялся за славою Фобласа и Ловеласа. Но женившись на богатой, устарѣвъ, и не имѣя времени на любовныя проказы, онъ довольствовался только двумя безсмѣнными любовницами, а потому и думалъ, что обратился на путь истиннаго смиренія. Княгиня, жена его, была женщина, какихъ мы встрѣчаемъ каждый день тысячами на улицахъ и въ гостиныхъ. Она жила приличіями и для приличіи, свято исполняла всѣ законы общежитія, одѣвалась но модѣ и по лѣтамъ, дѣлала исправно визиты, была пріятною хозяйкою въ домѣ, а о прочемъ не заботилась. Мужъ занимался дѣлами, дворецкій домомъ, гувернеръ и мадамъ дѣтьми, и все шло своимъ порядкомъ, какъ сегодня, такъ и завтра, и такъ далѣе...
У Князя былъ повѣренный, Филиппъ Андреевичъ Загвоздкинъ, который служилъ при немъ уже болѣе двадцати лѣтъ. Это былъ, какъ говорится, приказная строка, плутъ, въ полномъ смыслѣ слова. Природа заклеймила его всѣми знаками отверженія. Онъ былъ и рыжъ, и косъ, и заниа, и колченогъ, и горбатъ, и кривобокъ. Загвоздкинъ покланялся златому тельцу, какъ Израильтяне въ пустынѣ, и приносилъ сему божеству въ жертву умъ свой, совѣсть, честь ближняго и общее мнѣніе. Онъ былъ усерденъ въ служеніи Князю, потому, что находилъ въ томъ свои выгоды. Хотя Князь Максимъ Никитичъ былъ человѣкъ не глупый и имѣлъ навыкъ въ дѣлахъ, но по множеству ихъ онъ не могъ самъ заниматься письмомъ, да притомъ же плохо зналъ Русскую грамоту, а потому, съ общаго совѣта, писалъ бумаги повѣренный, и онъ же велъ дѣла и счеты, подъ руководствомъ Князя, который хотя зналъ, что Загвоздкинъ обманываетъ его при всякомъ случаѣ, но не могъ разстаться съ нимъ, ибо онъ былъ ему необходимъ.
Однажды Князь велѣлъ швейцару сказывать всѣмъ, что его нѣтъ дома, и занялся, въ кабинетѣ, повѣркою счетовъ по конкурсу своего пріятеля, намѣреваясь обсчитать его заимодавцевъ. Было около осями часовъ вечера. Князь кушалъ чай и повертывалъ листы въ толстой тетради, съ карандашемъ въ рукѣ. Камердинеръ доложилъ, что Загвоздкинъ хочетъ поговорить о весьма важномъ дѣлѣ. Князь велѣлъ впустить, и Филиппъ Андреевичъ вползъ, какъ змѣя, согнувшись, въ Княжескій кабинетъ.
-- "Что скажешь, Филиппъ Андреевичъ?"
-- "Есть кое-о чемъ переговорить, Ваше Сіятельство."
-- "Говори! "
-- "Присемъ прошу послѣдней милости у Вашего Сіятельства, а именно, чтобъ вы соблаговолили выслушать меня терпѣливо, отъ начала до конца...."
-- "Это что-то новое!" сказалъ Князь, повернувшись въ креслахъ, и смотря съ удивленіемъ на своего повѣреннаго.
-- "Все старое," отвѣчалъ Загвоздкинъ, не то, чтобъ съ улыбкою, не то, чтобъ съ гримасою, а съ какою-то ужимкою, выражавшею рѣшительность.-- Князь еще болѣе удивился.
-- "Говори же скорѣе," сказалъ онъ съ нетерпѣніемъ.