-- "Но если Ваше Сіятельство станете гнѣваться и перебивать рѣчь мою, то изъ этого ничего не будетъ," примолвилъ повѣренный, поглаживая свой подбородокъ и уставивъ глаза на Князя.

-- "Буду слушать; говори!..."

-- "Вашему Сіятельству, безъ сомнѣнія, памятно, что когда мы лѣтъ за шестнадцать предъ симъ объѣзжали карантины на Турецкой границѣ, въ одномъ изъ нихъ умерло, почти въ одно время, два человѣка, Русскіе дворяне: одинъ карантинный чиновникъ, а другой отставной военный, возвращавшійся изъ за-границы въ Россію. Они были сперва друзьями, потомъ въ размолвкѣ, и наконецъ сошлись для мировой, на порогѣ могилы. Карантинный чиновникъ, умершій прежде, оставилъ порученіе пещись о бѣдной его семьѣ, котораго, разумѣется, мы не исполнили, а отставной военный передалъ намъ въ банковыхъ билетахъ шесть сотъ пятьдесятъ тысячъ рублей на ассигнаціи, и малолѣтную дочь, а при этомъ и духовное завѣщаніе, въ которомъ опредѣлено отдать пять сотъ тысячъ рублей его дочери, по совершеннолѣтіи, а полтораста тысячъ семейству его друга, карантиннаго чиновника. Сиротку Ваше Сіятельство изволили призрѣть по-Христіански, воспитали наравнѣ съ дѣтьми, и обходились съ ней, какъ съ родною дочерью. Объ этомъ ни слова! Но о пяти стахъ тысячахъ рублей, сколько мнѣ извѣстно, не соизволили извѣстить ее, да и мнѣ приказали молчать, подаривъ за сіе двадцать пять тысячъ рублей. Теперь сирота выросла, разцвѣла, и сдѣлалась красавицей, и я смертельно влюбленъ въ нее. Прошу Вашего Сіятельства, соблаговолите выдать за меня вашу воспитанницу, Елисавету Ѳедоровну, съ родительскими пятью стами тысячъ рублей. Проценты же отъ капитала, за шестнадцать лѣтъ, и полтораста тысячъ, также съ процентами, принадлежащіе семьѣ карантиннаго Надзирателя, останутся на вѣчныя времена при Вашемъ Сіятельствѣ. Если вы, Сіятельный Князь, предполагаете, что всему этому дѣлу слѣдъ простылъ, то изволите ошибаться: у меня хранится подлинное завѣщаніе отца Елисаветы Ѳедоровны, подписанное свидѣтелями, въ которомъ означены даже нумера банковыхъ билетовъ и время, въ которое внесены деньги. И такъ всякой споръ былъ бы безполезенъ. Предъявивъ завѣщаніе, при явочномъ прошеніи, и объяснивъ дѣло, я увѣренъ въ успѣхѣ, а засимъ прошу у Вашего Сіятельства благосклоннаго разрѣшенія и продолженія высокихъ милостей къ вѣрному слугѣ." Сказавъ сіе, Загвоздкинъ низко поклонился, откашлялся и, смотря изъ подлобья на Князя, улыбался подъ рукою, гладя свой подбородокъ.

Князь во время этой рѣчи то блѣднѣлъ, то краснѣлъ, морщился, потиралъ лобъ, оглядывался, не подслушиваетъ ли кто, вертѣлся на стулѣ, и когда Загвоздкинъ кончилъ рѣчь, вскочилъ съ мѣста и закричалъ: -"Ахъ, ты мошенникъ, злодѣй, разбойникъ, плутъ, воръ!...."

-- "Все это такъ!" возразилъ хладнокровно Загвоздкинъ; "но я имѣю отъ Вашего Сіятельства, ежегодные аттестаты, свидѣтельствующіе въ моей вѣрной, усердной и безпорочной службѣ, имѣю притомъ подлинное завѣщаніе покойнаго отца Елисаветы Ѳедоровны, а вы не имѣете ни строки къ своему оправданію и къ уличенію меня въ безчестныхъ поступкахъ...." Присемъ Загвоздкинъ снова поклонился Князю.

Князь былъ внѣ себя отъ бѣшенства, но старался заглушить безсильную свою злобу. Онъ выпилъ стаканъ холодной воды и сталъ быстро расхаживать по комнатѣ, сложа руки на груди и опустя глаза. Наконецъ онъ остановился передъ Загвоздкинммъ, и сказалъ: -- "Но какимъ же образомъ ты сохранилъ это духовное завѣщаніе? Вѣдь я изорвалъ его своими руками!"

-- "Въ часъ времени я переписалъ его подъ почеркъ покойника, когда вы обѣдали у Генерала. Вы едва успѣли взглянуть на подлинникъ и даже не читали его, когда положили въ свой портфель, отъ котораго у меня были поддѣльные ключи, и потому не различили съ копіей, въ торопяхъ.... Извините, Ваше Сіятельство, дѣло прошлое!...."

-- "Скажи, Филиппъ Андреевичъ, честно ли это?" сказалъ Князь, смягчивъ голосъ.

-- "Оно такъ-съ! Но, изволите видѣть, Ваше Сіятельство, какъ бы это сказать.... то есть.... съ позволенія вашего, осмѣливаюсь доложить, что и чужое завѣщаніе изорвать въ куски, нельзя назвать богоугоднымъ дѣломъ...."

Князь едва могъ удержать гнѣвъ свой и злобу. Онъ сжималъ кулаки, крѣпко стиснулъ зубы, дрожалъ и страшно смотрѣлъ на Загвоздкина.