Въ этомъ намѣреніи, я повернулъ въ улицу и поѣхалъ прямо къ Шведскому биваку. Я былъ въ шинели, въ синей фуражкѣ съ краснымъ околышкомъ и, къ счастію моему, на вьючномъ сѣдлѣ, и потому по чапраку нельзя было узнать, къ какой я принадлежу арміи. Солдаты вскочили съ земли при моемъ приближеніи, и нѣкоторые изъ нихъ схватились за ружья. "Гдѣ офицеръ?" -- спросилъ я по-Шведски. Они посмотрѣли другъ на друга, и одинъ старый солдатъ, подошедъ ко мнѣ, половину по-Шведски, половину по-Фински, объяснилъ, что здѣсь нѣтъ офицера, а командуетъ постомъ сержантъ. Смѣшаннымъ языкомъ, я распросилъ объ имени полка, и узнавъ, что это Карельскіе стрѣлки, перемѣнилъ тотчасъ планъ моего поведенія, и вознамѣрился выдать себя за Шведскаго офицера, зная, что между Карельскими поселянами весьма мало разумѣющихъ по-Шведски. Я велѣлъ себя проводить на квартиру къ сержанту, отъ филологическихъ познаній котораго зависѣла моя участь. Старый солдатъ взялся быть моимъ проводникомъ.
Селеніе состояло изъ четырехъ большихъ домовъ, съ пристройками для работниковъ, какъ обыкновенно водится въ Новой Финляндіи, въ приморскихъ мѣстахъ, гдѣ поселяне весьма богаты. Въ лучшемъ домѣ была квартира сержанта. Привязавъ у крыльца лошадь, я вошелъ въ нижнее жилье съ моимъ проводникомъ, и засталъ тамъ многочисленное собраніе поселянъ, которые сидѣли у очага съ трубками и, допивая винцо, слушали, какъ казалось, расказъ сержанта. Сердце мое сильно билось, но я не терялъ бодрости, и важно привѣтствовалъ собраніе на Шведскомъ яликѣ. Всѣ привстали съ мѣстъ своихъ, и сержантъ, подошедши ко мнѣ, спросилъ, по-Фински, что мнѣ надобно и кто я таковъ, "Эй мине муста Суоме " -- (не понимаю по-фински) сказалъ я: " мине оле Рутелаяне" (я Шведъ). При сихъ словахъ всѣ поселяне отвѣсили мнѣ по поклону; сержантъ приложилъ руку ко лбу въ знакъ уваженія, и опустилъ трубку, а хозяинъ приблизился ко мнѣ съ фляжкою, произнесъ рѣчь на Финскомъ языкѣ, изъ которой я выразумѣлъ нѣсколько словъ, и поднесъ мнѣ рюмку джину, предлагая выпить за здоровье Шведскаго Короля. Между тѣмъ надлежало объясниться съ сержантомъ, и я, собравъ въ памяти моей всѣ Шведскія слова, кое-какъ растолковалъ ему, что я Шведскій Докторъ, ищу Капитана Фукса, который вчера опасно заболѣлъ; что подъ моимъ проводникомъ пала лошадь, и потому я сбился съ дороги. Къ величайшей моей радости, я примѣтилъ, что сержантъ гораздо хуже моего зналъ по-Шведски, но изъ ложнаго стыда не хотѣлъ сознаться въ этомъ предъ поселянами, напротивъ того представлялъ, что онъ совершенно понимаетъ меня, и на всѣ мои вопросы и рѣчи, отвѣчалъ: "о іа -- мюке бра!" -- (Да, да, хорошо, прекрасно!)
Вотъ я, вмѣсто того, чтобы быть плѣннымъ, сдѣлался Комендантомъ въ селеніи. Сержантъ ожидалъ моихъ приказаній, поселяне исполняли малѣйшія мои желанія. Лошадь мою отвели съ торжествомъ въ конюшню; для меня накрыли столь, наставили множество блюдъ съ сыромъ, масломъ, сушеными мясами, солеными рыбами и вареньями. За мною улаживали какъ за дорогимъ гостемъ, и вскорѣ комната наполнилась любопытными, въ числѣ коихъ находилось много женщинъ и дѣвушекъ, свѣжихъ, прекрасныхъ и вовсе непохожихъ на красавицъ Финскихъ Выборгской и Петербургской губерній. Смѣлымъ Богъ владѣетъ! подумалъ я, разоблачился, снялъ шинель и потрепавъ рукою по шитому воротнику своего мундира, примолвилъ съ важностью: "Штабъ-Докторъ изъ Стокгольма." Добрые и легковѣрные Финляндцы никакъ не подозрѣвали, чтобы Русскій Корнетъ игралъ передъ ними сцену изъ Комедіи Докторъ по неволѣ. Они съ почтеніемъ стояли вокругъ стола, съ удовольствіемъ смотрѣли, съ какимъ апетитомъ я дѣлалъ честь ужину, и казалось, удивлялись только моей молодости. Я понялъ ихъ толки на счетъ моего возраста, и, какъ казалось, разсѣялъ ихъ сомнѣнія, погладивъ себя сперва по бородѣ, а потомъ постучавъ пальцемъ по лбу, и сказавъ: Упсаль - Академи; -- Медицинъ!--
Когда мой ужинъ кончился, одинъ изъ поселянъ, съ поклонами, просилъ меня знаками и словами извѣстить больную его жену. Я отправился къ нему въ домъ, повелѣвъ за собою слѣдовать сержанту и нѣсколькимъ пожилымъ хозяевамъ, чтобы не дать имъ времени совѣщаться на мой счетъ, во время моего отсутствія. Пока я успѣлъ дойти къ дому больной, и расположиться съ докторскою важностью у ея постели, нѣсколько хилыхъ старухъ, молодыхъ матерей съ больными ребятами, одинъ лихорадочный юноша, и одна прекрасная блѣдная дѣвушка пришли просить моей помощи. Ощупавъ у всѣхъ пульсъ, и велѣвъ высунуть языки, потребовалъ я бумаги, чернилъ, и принялся писать рецепты, потирая себѣ лобъ, посматривая въ глаза моимъ паціентамъ, и ласково трепля по щекамъ дѣтей и молодыхъ женщинъ, которыя очень мило улыбались, видя мое веселое расположеніе духа. Помня наизустъ спряженія двухъ, трехъ глаголовъ и дюжины двѣ латинскихъ словъ, я щедро раздѣлилъ ихъ между моими больными на особыхъ лоскуткахъ бумаги, и велѣлъ на другой день послать въ аптеку, обѣщая всѣмъ скорое исцѣленіе и продолжительную жизнь -- если только лютая смерть не помѣшаетъ дѣйствію моихъ лекарствъ. За такое усердное и ученое желаніе, мнѣ даже предложили въ награжденіе нѣсколько плотовъ {Плотъ, Шведская ассигнація, цѣною въ шестьдесятъ копѣекъ. Соч. }, но я великодушно отказался, что еще болѣе увѣрило моихъ паціентовъ въ моей премудрости.
Прошло около двухъ часовъ въ моихъ занятіяхъ, и никто въ деревнѣ не думалъ объ успокоеніи. Между тѣмъ буря утихла, лошадь моя отдохнула и наѣлась до сыта, и потому я желалъ какъ можно скорѣе кончить эту комедію. По первому моему требованію, явился проводникъ, для указанія мнѣ пути къ Шведскому авангарду. Хозяинъ не хотѣлъ взять съ меня денегъ за угощеніе: я подарилъ ему рѣзную мою трубку изъ оленьяго рога, въ серебряной оправѣ, а сержанту красный сафьянный кисетъ съ табакомъ. Меня выпроводили изъ деревни съ благодареніями и пожеланіемъ счастливаго пути. Шведскій часовой отдалъ честь ружьемъ, а прочіе солдаты приложили руки къ шляпамъ. Я отъ чистаго сердца благодарилъ ихъ, только не за сдѣланную честь, а за недогадливость, и понесся рысью за моимъ проводникомъ.
Черезъ полчаса мы съѣхали въ лѣсъ, гдѣ расходились три дороги: прямо, передо мною, неболѣе какъ въ верстѣ, горѣли Шведскіе огни. Куда ведетъ эта дорога на лѣво? спросилъ я проводника. "Въ Брагеттатъ." -- "Далеко ли?" -- "Полмили." -- "Ступай туда!" Проводникъ мой изумился и въ недоумѣніи смотрѣлъ на меня, не двигаясь съ мѣста; я обнажилъ саблю и замахнувшись на нею, грозно закричалъ: "Въ Брагеттатъ!" -- Мы понеслись въ галопъ, и вскорѣ выѣхавъ изъ лѣсу, съ разсвѣтомъ я увидѣлъ колокольни и дымъ нашихъ биваковъ.. Я отпустилъ проводника, наградивъ его, и благополучно пріѣхалъ на наши форпосты, а оттуда въ городъ, къ друзьямъ моимъ, которымъ расказалъ что вы теперь слышали.
Гдѣ же ужасы? (проситъ меня романтическій читатель. Здѣсь нѣтъ ни разбойниковъ, ни привидѣній, ни убійствъ, ни похищеній! Правда, но не менѣе того эта ночь была для меня ужасною: не желаю ни другу, ни недругу, быть въ подобномъ положеніи.
Люди вообще любятъ нравственность въ книгахъ, и если въ похожденіяхъ звѣрей, описываемыхъ Баснописцами, ищутъ нравственнаго заключенія, то вѣрно потребуютъ того же, въ приключеніи уланскаго Корнета. Извольте, друзья мои, вотъ вамъ нравоученіе:
Во-первыхъ: военному человѣку очень полезно знать языкъ той земли, гдѣ происходитъ война; во-вторыхъ: офицеръ никогда не долженъ странствовать наудачу въ непріятельской землѣ, а въ третьихъ: онъ ни въ какомъ случаѣ не долженъ терять присутствія духа. Довольно ли вамъ этого? Прощайте, до свиданія!
Ѳ. Б.