При этих словах он поднял голову, и царское величие осенило его чело, как будто на нем уже сиял венец.
-- Если это исполнится, -- продолжал он, -- я принимаю это призвание, и Англия возвеличится в моем величии!
-- Пламя вспыхнуло, наконец, из тлеющего угла; наступил и тот час, который я давно предвещала тебе, -- проговорила Хильда.
Гарольд не отвечал, потому что новые, сильные ощущения не позволяли ему слышать ничего, кроме голоса пробудившегося честолюбия и радости великого сердца.
-- И тогда, Юдифь, жизнь, которую ты спасла от верной смерти, будет вся безраздельно принадлежать тебе! -- воскликнул пылко граф. -- Однако этот сон, все еще не забытый, -- продолжал Гарольд, -- из которого я смутно припоминаю одни только опасности, борьбу и торжество... способна ли ты, вала, разгадать его смысл, и указать, что в нем предвещает успех?
Этот вопрос был началом перемены, которую давно приготовляло в этом надменном сердце честолюбие, до сих пор подавляемое, но теперь разгулявшееся словно бурный поток.
-- Гарольд, -- ответила Хильда. -- Ты слышал в заключение своего сна песни, которые поются при венчании королей; ты будешь венценосным королем, но страшные враги окружат тебя, и это предвещают в твоем сне лев и ворон. Две звезды на небе знаменуют, что день твоего рождения был в то же время днем рождения врага, звезда которого сгубит твою звезду. Я не провижу далее... Не хочешь ли ты сам узнать его значение из уст привидения, пославшего сон?.. Стань возле меня на могиле саксонского витязя: я вызову Синлеку, заставлю его научить живого... чего мертвый, может быть, не захочет открыть мне, то душа витязя откроет для витязя.
Гарольд слушал ее с задумчивым вниманием, которым его гордость и рассудок не удостаивали предсказания Хильды.
Впрочем, его рассудок привык считать их бреднями, и Гарольд отвечал с привычной улыбкой:
-- Рука того, кто хочет схватить царский венец, должна держать оружие, а человек, желающий охранять живых, не должен знаться с мертвыми.