Гарольду, чтобы я... я, который должен бы быть королем всей Британии, вымолил у него пощаду?.. О, ты, изменница, дочь танов-разбойников! Ты прекрасна, как Равена, но я не Фортимер для тебя!.. Ты с ужасом отворачиваешься от своего супруга, который дал тебе корону, и мечтаешь о Гарольде...
Страшная ревность звучала в голосе короля и сверкала в его глазах, между тем как Альдита вспыхнула и надменным движением скрестила на груди руки.
-- Напрасно вернул мне Гарольд твое тело, если сердце-то осталось у него! -- произнес Гриффит, скрипя зубами. -- Я понимаю теперь, что ты желала бы видеть меня у ног моего злейшего врага... чтобы я полз перед ним как избитая собака, вымаливая себе прощения... ты желаешь этого не ради спасения моей жизни, а потому, что будешь иметь случай снова любоваться им... этим саксонцем, которому ты с удовольствием отдалась бы, если б он только пожелал взять тебя... О, позор, позор, позор мне, бедному!.. О, неслыханное вероломство!.. Да! лучше саксонского меча и змеиного жала поражает подобное... подобное...
Глаза гордого короля наполнились слезами, и голос его дрогнул.
-- Убей меня, если хочешь, только не оскорбляй! -- сказала Альдита холодно. -- Я ведь сказала, что готова умереть!
Она встала и, не удостаивая более своего мужа ни одним взглядом, ушла в одну из башен, где кое-как была приготовлена для нее комната.
Гриффит долго смотрел ей в след, и взор его постепенно делался все мягче и мягче, потому что любовь его к Альдите пережила доверие и уважение. Только любовь к женщине и способна победить сердце сурового дикаря. Он подозвал к себе барда, который отошел было в самый угол во время разговора королевской четы, и спросил с вымученной улыбкой:
-- Веришь ты преданию, которое гласит, что Джиневра изменяла королю Артуру?
-- Нет, не верю, -- ответил бард, угадавший мысль короля, -- потому что она не пережила его и была похоронена вместе с ним в Аваллонской долине.
-- Ты изучал сердце человеческое и понимаешь все его движения, скажи же мне: что побуждает нас скорее желать смерти любимой особы, чем помириться с мыслью, что она будет принадлежать другому. Выражается ли в этом любовь или ненависть?