Принц сердито отвернулся, между тем как таны обменялись взглядами негодования и оскорбленной гордости. Гарольд сделал над собой усилие, чтобы произнести с веселой улыбкой:
-- Эдгар Этелинг, ты уже не так молод, чтобы не понять обязанности великих мира сего -- жить для других. Неужели ты не гордишься при мысли, что можешь посвятить всю свою жизнь нашей прекрасной стране, благородные представители которой пришли к тебе, и говорить языком Альфреда Великого.
-- Альфреда Великого?! -- повторил мальчик, надувшись. -- Как мне надоедают этим Альфредом Великим!... меня мучают им каждый день... Если я Этелинг, то люди должны жить для меня, а вовсе не я для них... и если вы еще будете бранить меня, то я убегу в Руан, к герцогу Вильгельму, который, как говорит Годфруа, никогда не станет читать мне наставлений!
С этими словами принц швырнул свое чучело в угол и бросился вырывать игрушки из рук своих сестер.
Серьезная Маргерита встала, подошла к брату и сказала ему на чисто саксонском языке.
-- Стыдись, Эдгар! Если ты не будешь вести себя лучше, то я назову тебя подкидышем.
Когда это слово, обиднее которого нет в саксонском языке и которое считается даже сеорлями самым ужасным ручательством, слетело с уст Маргериты, таны поспешили подойти к принцу, ожидая, что он выйдет из себя и, желая быть посредниками между ним и отважной принцессой.
-- Называй меня, дура, как хочешь, -- ответил равнодушно Эдгар. -- Я не саксонец, чтобы обращать внимание на подобные выражения.
-- Довольно! -- воскликнул с озлоблением самый гордый из танов, покручивая усы. -- Кто позволяет называть себя подкидышем, не будет никогда саксонским королем!
-- Да я вовсе и не желаю быть королем -- будь это известно тебе, грубияну с отвратительными усами. Я хочу быть рыцарем... хочу носить шпоры и повязки... Убирайся отсюда!