-- Сивард нортумбрийский, твой враг.
-- Дети, -- обратился граф к сыновьям, глубоко вздохнув, как будто громадная тяжесть свалилась с его сердца, -- не будет сегодня нужды в мечах и кольчугах. Гарольд один рассудил справедливо.
-- Что ты этим хочешь сказать, батюшка? -- спросил Тостиг злобно. -- Уж не намерен ли ты...
-- Молчи, сын, молчи! -- перебил Годвин твердым повелительным голосом, но без суровости. -- Иди назад, храбрый, честный приятель, -- продолжал он, обращаясь к Веббе, -- отыщи графа Сиварда и скажи ему, что я, Годвин, старый его соперник и враг, отдаю в его руки свою жизнь и честь, и что я готов безусловно следовать его совету, как мне поступить... Иди!
Вебба кивнул головой и опять спустился в шлюпку.
Гарольд выступил вперед.
-- Батюшка, -- начал он, -- вот там стоят войска Эдуарда, вожди их должны еще находиться во дворце, какой-нибудь запальчивый норманн может, чего доброго, возбудить стычку, и Лондон будет взят не так, как нам следует брать его: ни одна капля английской крови не должна обагрить английский меч. Поэтому, если ты позволишь, я сяду в лодку и выйду на берег. Если я в изгнании не разучился узнавать сердца моих земляков, то, при первом возгласе наших ратников, которым они будут приветствовать возвращение Гарольда на родину, половина неприятельских рядов перейдет на нашу сторону.
-- А если этого не будет, мой самонадеянный братец? -- сказал насмешливо Тостиг, кусая от злости губы.
-- Тогда я один поеду в ряды их и спрошу: какой англичанин дерзнет пустить стрелу или направить копье в эту грудь, никогда не надевавшую брони против Англии?
Годвин положил руку на голову Гарольда и слезы выступили в его холодных глазах.