-- Милая, дорогая Юдифь! -- воскликнул Гарольд в восторге. -- Скажи это, будь тверда, никто не посмеет неволить тебя: закон не может вырвать тебя из объятий твоей бабушки, а где говорит закон, там властен и Гарольд... и там наше родство, несчастье моей жизни, будет благодеянием.
-- Почему называешь ты наше родство несчастьем? Мне так приятно думать, что мы с тобой родня, хоть немного дальняя, и я имею право гордиться твоей славой и радоваться твоему присутствию у нас. Отчего же моя радость для тебя только горе?
-- А потому, -- ответил он, скрестив печально руки, -- что, не будь мы в родстве, я сказал бы тебе: "Юдифь, я люблю тебя более чем любил бы сестру! Будь женой Гарольда!.." Если же я теперь скажу это тебе, и ты станешь моей, жрецы всплеснут руками и проклянут наш брак. Дом мой рухнет тогда до самых оснований. Отец мой, братья, таны, выборные, сановники и все, в силе которых заключается наша сила, пристанут ко мне с просьбами отречься от тебя... Как я теперь могуществен, так был могуществен и мой Свен, и как отвержен Свен, так будет в этом случае отвержен и Гарольд, а по изгнании Гарольда, чья грудь будет настолько отважна и сильна, чтоб заменить его на оборону Англии!.. Разгорятся тогда все те буйные страсти, которые я смиряю как дикого коня... И я пойду с хоругвью и одетый в доспехи на жрецов, на родных, на танов и отчизну. Потоком польется кровь моих земляков... Вот почему Гарольд, покоряясь как раб власти этих жрецов, которых презирает, не дерзает сказать избраннице души своей: дай мне правую руку и будь моей невестой!
С отчаянием слушала Юдифь это признание, и лицо ее стало белее мрамора. Но когда Гарольд умолк и быстро отвернулся, чтобы она не увидела борьбы его души, в ней пробудилась во всей своей возвышенности сила женской души, постигающая даже в самой печальной доле благородное и высокое. Подавив и любовь и душевную горесть, она подошла к Гарольду, протянула ему свою нежную руку и проговорила с сердечным состраданием:
-- Никогда еще, Гарольд, я не гордилась так тобой, как теперь, потому что Юдифь не могла бы любить тебя так, как она тебя любит, да и будет любить до самой могилы, если б ты не любил Англию больше самой Юдифи... Гарольд, я была до этой минуты простодушным ребенком и не знала, конечно, и собственного сердца. Теперь же я читаю в нем и вижу, что я женщина...Теперь уж я, Гарольд, не страшусь и заключения: оно не убивает жизни, а, напротив, расширяет ее, сосредоточивая ее в одно желание быть достойной приносить за тебя жертву небу.
-- Юдифь, -- воскликнул Гарольд, побледневший как смерть. -- Не говори мне более, что для тебя не страшно вечное заключение!.. Умоляю тебя, приказываю тебе: не воздвигай между нами этой вечной преграды! Пока ты свободна, остается надежда, хотя быть может призрачная, но все-таки надежда.
-- То, что тебе угодно, будет угодно и мне! -- ответила Юдифь спокойно и покорно. -- Распоряжайся участью моей по своему желанию.
Не смея полагаться на силу своей воли, чувствуя, что рыдания теснят ей грудь, она быстро ушла, оставив Гарольда одного у кургана.
ГЛАВА V
Когда Гарольд на следующее утро вошел в вестминстерский дворец с намерением повидаться с королевой, он нечаянно встретился со своим отцом, который, взяв его под руку, серьезно сказал: