-- Кому ж ты обещала: женщине или мужчине? -- пристала королева.
Но прежде, чем Юдифь успела ей ответить, дверь прихожей отворилась: в нее вошел Гарольд. Быстрым спокойным взглядом окинул он двух женщин, и Юдифь вскочила с места; прекрасные глаза ее засверкали от радости.
-- Добрый день, сестра! -- сказал граф королеве. -- Я пришел к тебе в роли непрошеного гостя! Нищие и друиды не дают тебе времени беседовать с братом.
-- Это упрек, Гарольд?
-- Нет! -- ответил он дружески, посмотрев на сестру с видимым состраданием. -- Ты одна только искренна посреди лицемеров, окружающих трон, но ты и я расходимся в способах поклонения Создателю вселенной: я чту его по-своему!
-- По-своему, Гарольд? -- спросила королева, качая головой, голосом, отзывавшимся гордостью и нежностью.
-- Да, как я научился от тебя же, Юдифь, когда я стал благоговеть перед делами греков и доблестных римлян и решил в душе поступать, как они.
-- Правда, правда! -- созналась печально королева. -- Я совратила душу, которая, быть может, нашла бы себе иные предметы подражания... Не улыбайся так недоверчиво, брат; поверь мне, что в житии убогого и смиренного нищего кроется больше мужества, чем в победах Цезаря и поражении Брута!
-- Все это может быть, -- ответил ей Гарольд, -- но из одного дуба вытачивается и дротик и костыль, и руки, недостойные владеть первым из них, владеют другим. Каждому предназначен его жизненный путь, и мой -- давно уж избран... Но довольно об этом! Сообщи мне, сестра, о чем ты говорила с прекрасной Юдифью, что она так бледна и, видимо, встревожена? Берегись, сестра, превращать ее в жрицу! Если жрицу Альгиву отдали бы за Свена, он не скитался бы теперь, всеми отвергнутый, на далекой чужбине.
-- Гарольд, Гарольд! -- воскликнула королева, пораженная его выходкой.