Ленни ( держа шести-пенсовую монету въ рукѣ и протягивая ее къ пастору, кричалъ ): не за что, сэръ! я отдалъ бы все яблоко Недди.
Пасторъ. Въ такомъ случаѣ ты имѣешь еще болѣе права на эти шесть пенсовъ.
Ленни. Нѣтъ, сэръ; вы дали мнѣ ихъ за полъ-ябдока. А если бы я отдалъ цѣлое, какъ и надо было сдѣлать, то я не могъ бы уже получить шести пенсовъ. Возьмите назадъ; не сердитесь, но возьмите назадъ.... Ну что же, сэръ?
Пасторъ медлилъ. И мальчикъ положилъ ему монету въ руку, такъ же, какъ, не задолго до того, оселъ протягивался къ этой же рукѣ, имѣя виды на яблоко.
Въ самомъ дѣлѣ, обстоятельство было затруднительно.
Состраданіе, какъ незваная гостья, которая всегда заступаетъ вамъ дорогу и отнимаетъ у другихъ яблоки для того, чтобы испечь свой собственный пирогъ, лишило Ленни должной ему награды; а теперь чувствительность пыталась отнять у него и вторичное возмездіе. Положеніе было затруднительно; пасторъ высоко цѣнилъ чувствительность и не рѣшался противорѣчить ей, боясь, чтобы она не убѣжала навсегда. Такимъ образомъ, мистеръ Дэль стоялъ въ нерѣшимости, смотря на монету и Ленни, на Ленни и монету, по очереди.
-- Bueno giorno -- добрый день! сказалъ сзади ихъ голосъ, отзывавшійся иностраннымъ акцентомъ,-- и какая-то фигура скоро показалась у забора.
Представьте себѣ высокаго и чрезвычайно худого мужчину, одѣтаго въ изношенное черное платье: панталоны, которые обжимали ноги у колѣнъ и икръ и потомъ расходились въ видѣ, стиблетовъ надъ толстыми башмаками, застегнутыми поверхъ ступни; старый плащъ, подбитый краснымъ, висѣлъ у него на плечѣ, хотя день былъ удушливо-жарокъ; какой-то уродливый, красный, иностранный зонтикъ, съ кривою желѣзною ручкою, былъ у него подъ мышкой, хотя на небѣ не видно было ни облачка; густые черные волосы, въ вьющихся пукляхъ, мягкихъ какъ шолкъ, выбивались изъ подъ его соломенной шляпы, съ чудовищными полями; лицо нѣсколько болѣзненное и смуглое, съ чертами, которыя хотя и показались бы изящными для глаза артиста, но которыя не соотвѣтствовали понятію о красотѣ, господствующему между англичанами, а скорѣе были бы названы страшными; длинный, съ горбомъ, носъ, впалыя шоки, черные глаза, которыхъ проницательный блескъ принималъ что-то магическое, таинственное отъ надѣтыхъ на нихъ очковъ: ротъ, на которомъ играла ироническая улыбка, и въ которомъ физіономистъ открылъ бы слѣды хитрости, скрытности, дополняли картину.
Представьте же, что этотъ загадочный странникъ, который каждому крестьянину могъ показаться выходцемъ изъ ада,-- представьте, что онъ точно выросъ изъ земли близъ дома пастора, посреди зеленѣющихся полей и въ виду этой патріархальной деревни; тутъ онъ сѣлъ, протянувъ свои длинныя ноги, покуривая германскую трубку и выпуская дымъ изъ уголка сардоническихъ губъ; глаза его мрачно смотрѣли сквозь очки на недоумѣвающаго пастора и Ленни Ферфилда. Ленни Ферфилдъ, замѣтивъ его, испугался.
-- Вы очень кстати пожаловали, докторъ Риккабокка, сказалъ мистеръ Дэль, съ улыбкою:-- разрѣшите намъ запутанный тяжебный вопросъ.