-- Полюбить тебя, мой ангелъ? о, я готова отъ всей души! вскричала мачиха, со всею искренностью и нѣжностью материнскаго чувства, и вмѣстѣ съ тѣмъ прижала къ груди своей ребенка.
-- Богъ да благословитъ тебя, жена! произнесъ Риккабокка, дрожащимъ голосомъ.
-- Пожалуете, сударыня, примите вотъ и это, прибавилъ Джакеймо, сколько позволяли ему слезы. И онъ отломилъ большую вѣтку, полную цвѣтовъ, отъ своего любимаго померанцеваго дерева, и всунулъ ее въ руку своей госпожи.
Мистриссъ Риккабока рѣшительно не постигала, что хотѣлъ Джакеймо выразить этимъ поступкомъ.
Віоланта была очаровательная дѣвочка. Взгляните на нее теперь, когда она, освобожденная отъ нѣжныхъ объятій, стоитъ, все еще прильнувъ одной рукой къ своей новой мама и протянувъ другую руку Риккабокка. Вглядитесь въ эти большіе черные глаза, плавающіе въ слезахъ счастія. Какая плѣнительная улыбка! какое умное, откровенное лицо! Она сложена очень нѣжно: очевидно, что она требуетъ попеченія, она нуждается въ матери. И рѣдкая та женщина, которая не полюбила бы этого ребенка съ чувствомъ матери. Какой невинный, младенческій румянецъ играетъ на ея чистыхъ, гладенькихъ щечкахъ! сколько прелести и натуральной граціи въ ея тонкомъ станѣ!
-- А это, вѣрно, твоя няня, душа моя? спросила мистриссъ Риккабокка, замѣтивъ смуглую иностранку, одѣтую весьма странно -- безъ шляпки и безъ чепчика, но съ огромной серебряной стрѣлой, пропущенной сквозь косу, и крупными бусами на шейномъ платкѣ.
-- Это моя добрая Анета, отвѣчала Віоланта по итальянски.-- Папа, она говоритъ, что ей нужно воротиться домой; но вѣдь она останется здѣсь? не правда ли?
Риккабокка, незамѣчавшій до этой минуты незнакомую женщину, изумился при этомъ вопросѣ, обмѣнялся съ Джакеймо бѣглымъ взглядомъ и потомъ, пробормотавъ что-то въ родѣ извиненія, приблизился къ нянѣ и, предложивъ ей слѣдовать за нимъ, ушелъ въ отдаленную часть своихъ владѣній. Онъ возвратился спустя болѣе часу, но уже одинъ, безъ женщины. Въ нѣсколькихъ словахъ, онъ объяснилъ своей женѣ, что няня должна немедленно отправиться въ Италію, что она теперь же пошла въ деревню -- встрѣтить тамъ почтовую карету; что въ домѣ ихъ она была бы совершенно безполезна, тѣмъ болѣе, что она ни слова не знаетъ по англійски, и наконецъ выразилъ свои опасенія, что Віоланта будетъ очень сокрушаться о ней. И дѣйствительно, первое время Віоланта скучала по своей Анетѣ. Но для ребенка, такого нѣжнаго и признательнаго, какъ Віоланта, отъискать отца, находиться подъ его кровомъ было великимъ счастіемъ; и, конечно, она не могла быть грустною, когда къ всегдашнему утѣшенію ея находился подлѣ нея отецъ.
Въ теченіе первыхъ дней Риккабокка, кромѣ себя, никому не позволялъ находиться подлѣ дочери. Онъ не хотѣлъ даже допустить и того, чтобъ Віоланта оставалась одна съ Джемимой, Они вмѣстѣ гуляли и вмѣстѣ по цѣлымъ часамъ просиживали въ бельведерѣ. Но потомъ Риккабокка постепенно началъ поручать ее попеченіямъ Джемимы и просилъ учить ее въ особенности англійскому языку, изъ котораго Віоланта, по прибытіи въ казино, знала нѣсколько необходимыхъ фразъ, вытверженныхъ наизусть.
Въ домѣ Риккабокка находилось одно только лицо, которое оставалось крайне недовольнымъ какъ женитьбой своего господина, такъ и прибытіемъ Віоланты, и это лицо было никто другой, какъ другъ нашъ Ленни Ферфильдъ. Философъ совершенно прекратилъ принимать участіе въ разработкѣ этого грубаго ума, который употреблялъ всѣ усилія, чтобъ озарить себя свѣтомъ науки. Но въ теченіе сватовства и вовремя свадебнаго періода Ленни Ферфильдъ быстро переходилъ изъ своего искусственнаго положенія -- въ качествѣ ученика философа, въ положеніе натуральное -- въ ученика садовника. По прибытіи же Віоланты, онъ, къ крайнему и весьма естественному прискорбію своему, увидѣлъ, что не только Риккабокка, но и Джакеймо совершенно забыли его. Правда, Риккабокка продолжалъ ссужать его своими книгами и Джакеймо продолжалъ читать ему лекціи о земледѣліи, но первый изъ нихъ не имѣлъ ни времени, ни расположенія развлекать себя приведеніемъ въ порядокъ удивительнаго хаоса, который производили книги въ идеяхъ мальчика; а послѣдній весь предался алчности къ тѣмъ золотымъ рудамъ, которыя погребены были подъ акрами полей, принятыхъ отъ сквайра до прибытія дочери Риккабокка. Джакеймо полагалъ, что приданое для Віоланты не иначе можно составить, какъ продуктами съ этихъ полей. Теперь же, когда прекрасная барышня дѣйствительно находилась на глазахъ вѣрнаго слуги, его трудолюбію сдѣланъ былъ такой сильный толчокъ, что онъ ни о чемъ больше не думалъ, какъ объ одной только землѣ и переворотѣ, который намѣревался сдѣлать въ ея произведеніяхъ. Весь садъ, за исключеніемъ только померанцевыхъ деревьевъ, порученъ былъ Ленни, а для присмотра за полями нанято было еще нѣсколько работниковъ. Джакеймо сдѣлалъ открытіе, что одна часть земли какъ нельзя лучше годилась подъ посѣвъ лавенды, а на другой могла бы рости прекрасная ромашка. Онъ мысленно отдѣлялъ небольшую часть поля, покрытаго тучнымъ черноземомъ, подъ посѣвъ льну: но сквайръ сильно возставалъ противъ этого распоряженія. Было время, когда въ Англіи посѣвъ этого зерна, самаго прибыльнаго изъ всѣхъ зеренъ, употреблялся довольно часто, но теперь вы не найдете ни одного контракта на откупное содержаніе земли, въ которомъ не было бы сдѣлано оговорки, воспрещающей посѣвъ льну, который сильно истощаетъ плодотворное качество земли. Хотя Джакеймо и старался теоретически доказать сквайру, что ленъ содержитъ въ себѣ частицы, которыя, превращаясь въ землю, вознаграждаютъ все, что отнимается зерномъ, но мистеръ Гэзельденъ имѣлъ свои старинныя предубѣжденія, которыя трудно, или, вѣрнѣе сказать, невозможно было побѣдить.