Мѣдникъ, украдкой, оставилъ пирующее собраніе и не показывался въ деревню въ теченіе слѣдующихъ шести мѣсяцевъ.
ГЛАВА XXV.
Супружество принадлежитъ къ числу весьма важныхъ эпохъ въ жизни, человѣка. Никому не покажется удивительнымъ замѣтить значительное, измѣненіе въ своемъ другѣ, даже а въ такомъ случаѣ, если этотъ другъ испытывалъ супружескую жизнь не болѣе недѣли. Эта перемѣна въ особенности была замѣтна, въ мистерѣ и мистриссъ Риккабокка. Начнемъ прежде говорить о лэди, какъ подобаетъ каждому вѣжливому джентльмену. Мистриссъ Риккабокка совершенно сбросила съ себя меланхоличность, составлявшую главную характеристику миссъ Джемимы; она сдѣлалась развязнѣе, бодрѣе, веселѣе и казалась, вслѣдствіе такой перемѣны, гораздо лучше и милѣе. Она не замедлила выразить мистриссъ Дэль откровенное признаніе въ томъ, что, по теперешнему ея мнѣнію, свѣтъ еще очень далеко находился отъ приближенія къ концу. Въ этомъ упованіи она не забывала обязанностей, которыя внушалъ ей новый образъ жизни, и первымъ дѣломъ поставила себѣ "привести свой домъ въ надлежащій порядокъ". Холодное изящество, обнаруживающее во всемъ бѣдность и скупость, исчезло какъ очарованіе, или, вѣрнѣе, изящество осталось, но холодъ и скупость исчезли передъ улыбкой женщины. Послѣ женитьбы своего господина Джакеймо ловилъ теперь миногъ и пискарей собственно изъ одного только удовольствія. Какъ Джакеймо, такъ и Риккабокка замѣтно пополнѣли. Короче сказать, прекрасная Джемима сдѣлалась превосходною женой. Риккабокка хотя въ душѣ своей и считалъ ее небережливою, даже расточительною, но, какъ умный человѣкъ, разъ и навсегда отказался заглядывать въ домашніе счеты и кушалъ росбифъ съ невозмутимымъ спокойствіемъ.
Въ самомъ дѣлѣ, въ натурѣ мистриссъ Риккабокка столько было непритворной нѣжности, подъ ея спокойной наружностію такъ радостно билось сердце Гэзельденовъ, что она какъ нельзя лучше оправдывала всѣ пріятныя ожиданія мистриссъ Дэль. И хотя докторъ не хвалился шумно своимъ счастіемъ, хотя не старался выказать своего блаженства, какъ это дѣлаютъ нѣкоторые новобрачные, передъ угрюмыми, устарѣлыми четами, не хотѣлъ ослѣплять своимъ счастіемъ завистливые взоры одинокихъ, но все же вы легко можете усмотрѣть, что противъ прежняго онъ куда какъ далеко казался и веселѣе и безпечнѣе. Въ его улыбкѣ уже менѣе замѣчалось ироніи, въ его учтивости -- менѣе холодности. Онъ пересталъ уже съ такимъ прилежаніемъ изучать Макіавелли, ни разу не прибѣгалъ къ своимъ очкамъ, а это, по нашему мнѣнію, признакъ весьма важный. Кромѣ того, кроткое вліяніе опрятной англійской жены усматривалось въ улучшеніи его наружности. Его платье, по видимому, сидѣло на немъ гораздо лучше и было новѣе. Мистриссъ Дэль уже болѣе не замѣчала оторванныхъ пуговокъ на обшлагахъ и оставалась этимъ какъ нельзя болѣе довольна. Въ одномъ только отношеніи мудрецъ не хотѣлъ сдѣлать ни малѣйшихъ измѣненій: онъ по прежнему оставался вѣрнымъ своей трубкѣ, плащу и красному шолковому зонтику. Мистриссъ Риккабокка (отдавая ей полную справедливость) употребляла всѣ невинныя, позволительныя доброй женѣ ухищренія противъ этихъ трехъ останковъ отъ стараго вдовца, но тщетно: "Anima тіа -- говорилъ докторъ, со всею нѣжностію -- я храню этотъ плащъ, зонтикъ и эту трубку какъ драгоцѣнныя воспоминанія о моемъ отечествѣ. Имѣй хоть ты къ нимъ уваженіе и пощади ихъ."
Мистриссъ Риккабокка была тронута и, по здравомъ размышленіи, видѣла въ этомъ одно только желаніе доктора удержать за собой нѣкоторые признаки прежней своей жизни, съ которыми охотно согласилась бы жена даже въ высшей степени самовластная. Она не возставала противъ плаща, покорялась зонтику, скрывала отвращеніе отъ трубки. Принимая ко всему этому въ разсчетъ врожденную въ насъ наклонность къ порокамъ, она въ душѣ своей сознавалась, что будь она сама на мѣстѣ мужчины, то, быть можетъ, отъ нея сталось бы что нибудь гораздо хуже. Однакожь, сквозь все спокойствіе и радость Риккабокка весьма замѣтно проглядывала грусть и часто сильное душевное безпокойство. Это началось обнаруживаться въ немъ со второй недѣли послѣ бракосочетанія и постепенно увеличивалось до одного свѣтлаго, солнечнаго послѣ-полудня. Въ это-то время докторъ стоялъ на своей террасѣ, всматриваясь на дорогу, на которой, по какому-то случаю, стоялъ Джакеймо. Но вотъ у калитки его остановилась почтовая карета. Риккабокка сдѣлалъ прыжокъ и положилъ обѣ руки къ сердцу, какъ будто кто прострѣлилъ этотъ органъ, потомъ перескочилъ черезъ балюстраду, и жена его видѣла, какъ онъ, съ распущенными волосами, полетѣлъ по склону небольшого возвышенія и вскорѣ скрылся изъ ея взора за деревьями.
"Значитъ, съ этой минуты я второстепенное лицо въ его домѣ -- подумала мистриссъ Риккабокка съ мучительнымъ чувствомъ супружеской ревности.-- Онъ побѣжалъ встрѣтить свою дочь!"
И при этой мысли слезы заструились изъ ея глазъ.
Но въ душѣ мистриссъ Риккабокка столько скрывалось дружелюбнаго чувства, что она поспѣшила подавить свое волненіе и изгладить, сколько возможно, слѣды минутной горести. Сдѣлавъ это и упрекнувъ свое самолюбіе, добрая женщина быстро спустилась съ лѣстницы и, освѣтивъ лицо свое самою пріятною улыбкою, выступила на террасу.
Мистриссъ Риккабокка получила за все это надлежащее возмездіе. Едва только вышла она на открытый воздухъ, какъ двѣ маленькія ручки обвились вокругъ нея и плѣнительный голосъ, какой когда либо слеталъ съ устъ ребенка, умоляющимъ тономъ, хотя и на ломаномъ англійскомъ нарѣчіи, произнесъ:
-- Добрая мама, полюби и меня немножко.