-- Мой милый Одлей, я все еще не отстану отъ тебя и намѣренъ просить милости для своей особы.
-- Ахъ, сдѣлай одолженіе! вскричалъ Эджертонъ, съ одушевленіемъ.
-- Скоро освободится мѣсто посланника во Флоренціи. Я знаю хорошо эту часть. Должность была бы по мнѣ. Пріятный городъ, лучшія фиги въ цѣлой Италіи, очень мало дѣла. Попробуй, поизвѣдай лордовъ на этотъ счетъ.
-- Я заранѣе предвижу развязку. Лорды будутъ очень рады удержать въ государственной службѣ такого даровитаго человѣка, какъ ты, и сына такого пэра, какъ лордъ Лэнсмеръ.
-- И это не стыдно тебѣ, лицепріятный представитель Парламента! вскричалъ Гарлей л'Эстренджъ.-- Ты не отказываешься помочь красноносому лакею, плутоватому торгашу, который подмѣшивалъ и фабриковалъ вина, изнѣженному сабариту, который не можетъ заснуть, если подъ нимъ сомнется розовый листочекъ, и ничего не хочешь сдѣлать для защитника Англіи, для израненнаго воина, котораго обнаженная грудь служила оплотомъ нашей собственной безопасности!
-- Гарлей, сказалъ членъ Парламента, съ невозмутимою улыбкою: -- твой монологъ надѣлалъ бы большого шума на провинціяльномъ театрѣ. Дѣло вотъ въ чемъ, мой другъ. Нигдѣ Парламентъ не соблюдаетъ такой строгой экономіи, какъ при разсчетахъ на содержаніе арміи, и потому нѣтъ человѣка, для котораго труднѣе было бы выхлопотать пособіе, какъ какой нибудь офицеръ, выполнявшій лишь свой долгъ подобно другимъ военнымъ людямъ. Но если ты принимаешь его дѣло такъ близко къ сердцу, то я употреблю свое вліяніе на Военное Министерство и, можетъ быть, доставлю ему мѣсто смотрителя при какой нибудь казармѣ.
-- Ты прекрасно поступишь, потому что въ противномъ случаѣ я сдѣлаюсь радикаломъ и пойду противъ тебя вмѣстѣ со всѣмъ твоимъ городомъ.
-- Я бы очень желалъ, чтобы ты поступилъ въ Парламентъ хотя даже радикаломъ и въ ущербъ моихъ собственныхъ выгодъ. Но воздухъ становится холоденъ, а ты не привыкъ къ нашему климату. Если ты, можетъ быть, въ состояніи поэтизировать насморкъ и кашель, то я вовсе нѣтъ; пойдемъ въ комнаты.
Лордъ л'Эстренджъ легъ на софу и подперъ себѣ щеку рукою. Одлей Эджертонъ сѣлъ возлѣ него и смотрѣлъ на лицо своего друга съ нѣжнымъ видомъ, который какъ-то мало гармонировалъ съ мужественными чертами его прекраснаго лица. Оба они были такъ же несхожи наружностію, какъ и характеромъ. Послѣднее, вѣрно, уже замѣтилъ читатель. Все, что въ личности Эджертона было строго, сурово, въ л'Эстренджѣ отличалось мягкостію. Во всякой позѣ Гарлея невольно проглядывала юношеская грація.
Самый покрой его платья доказывалъ его нерасположеніе къ принужденію. Костюмъ его всегда былъ свободенъ и широкъ; галстухъ завязанъ небрежно, оставляя грудь его обнаженною. Вы тотчасъ догадались бы, что онъ когда-то жилъ въ тепломъ климатѣ полудня и привыкъ тамъ презирать утонченности приличія; въ его одеждѣ, точно такъ же, какъ и въ разговорѣ, было очень мало пунктуальности, свойственной сѣверному жителю. Онъ былъ моложе Одлея тремя или четырьмя годами, а казался моложе годами двѣнадцатью. Онъ былъ однимъ изъ числа тѣхъ людей, для которыхъ старость какъ будто не создана у которыхъ голосъ, взглядъ, самый станъ сохраняютъ всю прелесть молодости; и, можетъ быть, отъ этой-то полной граціи моложавости, во всякомъ случаѣ, по самому свойству чувства, которое онъ внушалъ, ни родственники его, ни короткіе друзья въ обыкновенныхъ разговорахъ не прибавляли къ его имени носимаго имъ титула. Для нихъ онъ не былъ л'Эстренджемъ, а просто Гарлеемъ; и этимъ-то именемъ я всегда буду называть его. Это не былъ такой человѣкъ, котораго авторъ или читатель представляетъ себѣ на нѣкоторомъ разстояніи, съ постоянно формальнымъ возгласомъ со всѣхъ сторонъ: "Милордъ! милордъ!"