Гарлей л'Эстренджъ не былъ такъ хорошъ собою, какъ Одлей Эджертонъ; для обыкновеннаго наблюдателя онъ показался бы только миловиднымъ. Но женщины называли его хорошенькимъ и были въ этомъ случаѣ совершенно справедливы. Онъ носилъ волосы свои, которые были каштановаго цвѣта, завитыми въ длинныя распадающіяся букли, и, вмѣсто англійскихъ бакенбартъ, отпустилъ себѣ иноземные усы. Сложеніе его было нѣжно, хотя не женственно; это была юношеская, а не женская нѣжность. Но сѣрые глаза его блестѣли богатымъ запасомъ жизни. Опытный физіологъ, заглянувъ въ эти глаза, нашелъ бы въ нихъ зародыши неисчерпаемаго развитія, природу столь богатую, что если ее лишь слегка затронуть, то потомъ нужно много времени, много страстей и горя, чтобы ее исчерпать.
И теперь, хотя задумчивые и грустные, глаза эти блестѣли точно брильянтъ, устремляясь на предметы.
-- Такъ ты значитъ все шутилъ, сказалъ Одлей, послѣ продолжительнаго молчанія,-- говоря про посольство во Флоренцію? Ты рѣшительно не хочешь поступить въ государственную службу?
-- Нѣтъ.
-- Признаюсь, я ожидалъ не этого отъ тебя, когда ты обѣщалъ мнѣ провести сезонъ въ Лондонѣ. Я надѣюсь по крайней мѣрѣ, что ты не будешь удаляться общества и не захочешь казаться такимъ же отшельникомъ здѣсь, какимъ былъ подъ виноградниками Комо.
-- Я наслушался вашихъ знаменитыхъ ораторовъ, сидя на галлереѣ Парламента. Былъ я въ Оперѣ и насмотрѣлся на вашихъ прекрасныхъ лэди; я исходилъ всѣ ваши улицы, прошелъ вдоль и поперекъ всѣ парки и могу сказать съ убѣжденіемъ, что мнѣ не по-сердцу чопорная старуха, у которой морщины затерты румянами.
-- О какой старухѣ говоришь ты? спросилъ Одлей.
-- У нея много именъ. Одни называютъ ее модой, другіе -- люди дѣловые, какъ ты -- политикой: то и другое названіе одинаково обманчиво и натянуто. Я разумѣю лондонскую жизнь. Никакъ не могу примириться съ ней, дряхлой прелестницей.
-- Я бы желалъ, чтобы тебѣ хоть что нибудь нравилось.
-- И я бы тоже желалъ отъ всего сердца.