-- Ты отчасти угадалъ, отвѣчалъ Гарлей, серьёзнымъ тономъ.-- Но знаешь, что? я боюсь состарѣться прежде, чѣмъ найду такую дѣвочку. Ахъ, продолжалъ онъ еще болѣе важнымъ тономъ, между тѣмъ какъ выраженіе лица его совершенно измѣнилось: -- ахъ, если бы въ самомъ дѣлѣ я могъ найти то, чего ищу -- женщину съ сердцемъ ребенка и умомъ зрѣлымъ, глубокимъ,-- женщину, которая въ самой природѣ видѣла бы достаточно разнообразія, прелести, и не стремилась бы нетерпѣливо къ тѣмъ суетнымъ удовольствіямъ, которыя тщеславіе находитъ въ изысканной сентиментальности жизни съ ея уродливыми формами,-- женщину, которая собственнымъ умосозерцаніемъ понимала бы всю роскошь поэзіи, облекающей созданіе,-- поэзіи, столь доступной дитяти, когда оно любуется цвѣткомъ или восхищается звѣздой на темно-голубомъ небѣ,-- если бы мнѣ досталась въ удѣлъ такая спутница жизни, тогда бы.... что бы тогда?...
Онъ остановился, глубоко вздохнулъ и, закрывъ лицо руками, произнесъ съ разстановкою:
-- Только разъ, одинъ только разъ подобное видѣніе прекраснаго возвысило въ моихъ глазахъ значеніе человѣческой природы. Оно освѣтило мою сумрачную жизнь и опять исчезло навсегда. Только ты знаешь,-- ты одинъ знаешь....
Онъ поникъ головою, и слезы заструились сквозь его сложенные пальцы.
-- Это уже такъ давно! сказалъ Одлей, подчиняясь воспоминанію своего друга.-- Сколько долгихъ тяжкихъ годовъ прожито съ тѣхъ поръ! въ тебѣ дѣйствуетъ лишь упрямая память ребенка.
-- Что за вздоръ, въ самомъ дѣлѣ! вскричалѣ Гарлей, вскакивая на ноги и начавъ принужденно смѣяться.-- Твоя карета все еще дожидается; завези меня домой, когда поѣдешь въ Парламентъ.
Потомъ, положивъ руку на плечо своего друга, онъ прибавилъ:
-- Тебѣ ли говорить, Одлей Эджертонъ, о докучливой памятливости ребенка? Что же связываетъ насъ съ тобой, какъ не воспоминаніе дѣтства? Что же, какъ не это, заставляетъ биться мое сердце при встрѣчѣ съ тобой? Что же въ состояніи отвлечь твое вниманіе отъ законодательныхъ кодексовъ и пространныхъ билей, чтобы обратить его на такого тунеядца, какъ я? Дай мнѣ свою руку. О, другъ моей юности! вспомни, какъ часто мы гребли сами веслами, разъѣзжая въ лодкѣ по родному озеру, вспомни, какъ откровенно разговаривали мы, сидя на дерновой скамьѣ въ тѣни деревьевъ и строя въ высотѣ лѣтней атмосферы замки болѣе великолѣпные, чѣмъ Виндзорскій! О! это крѣпкія узы -- подобныя юношескія воспоминанія, повѣрь мнѣ!
Одлей отвернулся, отвѣчая пожатіемъ руки на.слова своего друга, и пока І'арлей легкою поступью спускался съ лѣстницы, Эджертонъ остался позади на нѣкоторое время, и когда онъ сѣлъ въ карету возлѣ своего друга, то на лицѣ его вовсе нельзя было прочесть, что онъ готовится къ чему-то важному.
Часа черезъ два крики: "Мнѣніе, мнѣніе!" "Пропустите, пропустите!" раздались послѣ глубокаго молчанія, и Одлей Эджертонъ поднялся съ своего мѣста въ Парламентѣ, чтобы разрѣшить пренія. Это человѣкъ, который будетъ говорить до поздней ночи и котораго будутъ слушать самые нетерпѣливые изъ размѣстившейся по лавкамъ публики. Голосъ его силенъ и звученъ, станъ его прямъ и величественъ.