Жилище, которое представляло такой печальный видъ, и которое такъ давно было въ совершенномъ забросѣ, принадлежало сквайру Гэзельдену.
Оно было построено его прадѣдомъ по женской линіи, помѣщикомъ, который ѣздилъ въ Италію (путешествіе, котораго примѣры въ эту пору довольно рѣдки) и по возвращеніи домой вздумалъ выстроить въ миніатюрѣ итальянскую виллу. Онъ оставилъ одну дочь, свою единственную наслѣдницу, которая вышла замужъ за отца извѣстнаго намъ сквайра Гэзельдена; и съ этого времени домъ, оставленный своими владѣльцами для болѣе пространнаго жилища, пребывалъ въ запустѣніи и пренебреженія. Нѣкоторые охотники вызывались было его нанять, но сквайръ не рѣшался пустить на свою территорію опаснаго сосѣда. Если являлись любители стрѣльбы, Газельдены не хотѣли и начинать съ ними дѣла, потому что сами дорожили дичиной и непроходимыми болотами. Если являлись свѣтскіе люди изъ Лондона, Гэзельдены опасались, чтобы лондонскіе слуги не испортили ихъ слугъ и не произвели возвышенія въ цѣнахъ на съѣстные припасы. Являлись и фабриканты, прекратившіе свои дѣла, но Гэзельдены слишкомъ высоко поднимали свои агрономическіе носы. Однимъ словамъ, одни были слишкомъ важны, другіе слишкомъ незначительны. Нѣкоторымъ отказывали потому, что слишкомъ коротко были съ ними знакомы. Друзья обыковенно кажутся лучше на нѣкоторомъ разстояніи" -- говорили Гэзельдены. Инымъ отказывали потому, что вовсе не знали ихъ, говоря, что отъ чужого нечего ожидать добраго. Такимъ образомъ, домъ стоялъ пустой и все болѣе и болѣе приходилъ въ разрушеніе. Теперь на его террасѣ стояли два забредшіе итальянца, осматрявая его съ улыбкою со всѣхъ сторонъ, такъ какъ въ первый разъ еще послѣ того, какъ они вступили на англійскую землю, они узнали въ полу-разрушенныхъ пилястрахъ, развалившихся статуяхъ, поросшей травою террасѣ и остаткахъ орранжереи хотя блѣдное, но все-таки подобіе того, что красовалось въ ихъ родной странѣ, далеко оставшейся у нихъ позади.
Возвратясь въ гостинницу, докторъ Риккабокка воспользовался случаемъ узнать отъ содержателя ея, который былъ прикащикомъ сквайра, нѣкоторыя подробности объ этомъ домѣ.
Нѣсколько дней спустя послѣ того, мистеръ Гэзельденъ получаетъ письмо отъ одного изъ извѣстныхъ лондонскихъ коммиссіонеровъ, объясняющее, что очень почтенный иностранный джентльменъ поручилъ ему договориться насчетъ дома въ итальянскомъ вкусѣ, называемаго casino, который онъ желаетъ нанять; что помянутый джентльменъ не стрѣляетъ, живетъ очень уединенно и, не имѣя семейства, не нуждается въ поправкѣ своего жилища, исключая лишь крыши, которую и онъ признаетъ необходимою, и что, за устраненіемъ всѣхъ побочныхъ расходовъ, онъ полагаетъ, что наемная плата будетъ соотвѣтствовать его финансовому состоянію, которое очень ограниченно. Предложеніе пришло въ счастливую минуту, именно тогда, когда управляющій представилъ сквайру о необходимости сдѣлать нѣкоторыя починки въ casino, чтобы не допустить его до совершеннаго разрушенія, а сквайръ проклиналъ судьбу, что casino долженъ былъ перейти къ старшему въ родѣ и потому не могъ быть сломанъ или проданъ. Мистеръ Гэзельденъ принялъ предложеніе подобно одной прекрасной лэди, которая отказывала самымъ лучшимъ женихамъ въ королевствѣ и наконецъ вышла за какого-то дряхлаго капитана готоваго поступитъ въ богадѣльню,-- и отвѣчалъ, что, что касается до платы, то, если будущій жилецъ его дѣйствительно почтенный человѣкъ, онъ согласенъ на всякую уступку; что на первый годъ джентльменъ можетъ вовсе избавиться отъ платы, съ условіемъ очистить пошлины и привести строеніе въ нѣкоторый порядокъ; что если они сойдутся, то можно и назначить срокъ переѣзда. Черезъ десять дней послѣ этого любовнаго отвѣта, синьоръ Риккабокка и слуга его пріѣхали; а прежде истеченія года сквайръ такъ полюбилъ своего жильца, что далъ ему льготу отъ платежа на семь, четырнадцать или даже двадцать слишкомъ лѣтъ, съ условіемъ, что синьоръ Риккабокка будетъ чинить строеніе и вставитъ въ иныхъ мѣстахъ желѣзныя рѣшотки въ заборъ, который онъ поправитъ за свой счетъ; Удивительно, какъ мало по малу итальянецъ сдѣлалъ изъ этой развалины красивый домикъ и какъ дешево стоили ему всѣ поправки. Онъ выкрасилъ самъ стѣны въ залѣ, лѣстницу и свои собственные аппартаменты. Слуга его обивалъ стѣны и мебель. Оба они занялись и садомъ; впослѣдствіи душевно привязались къ своему жилищу и лелѣяли его.
Нескоро, впрочемъ, окрестные жители привыкли къ непонятнымъ обычаямъ чужестранцевъ. Первое, что удивляло ихъ, была необыкновенная умѣренность въ выборѣ провизіи. Три дня въ недѣлю и господинъ и слуга обѣдали только овощи изъ своего огорода и рыбу изъ сосѣдней рѣчки; когда не попадалась семга, они довольствовались и пискарями (а разумѣется, во всѣхъ большихъ и малыхъ рѣкахъ пискари попадаются легче, чѣмъ семга). Второе, что не нравилось сосѣднимъ крестьянамъ, въ особенности прекрасной половинѣ жителей, это то, что оба итальянца чрезвычайно мало нуждались въ женской прислугѣ, которая обыкновенно считается необходимою въ домашнемъ быту. Сначала у нихъ вовсе не было женщины въ домѣ. Но это произвело такое волненіе въ околодкѣ, что пасторъ Дэлъ далъ на этотъ счетъ совѣтъ Риккабокка, который вслѣдъ за тѣмъ нанялъ какую-то старуху, поторговавшись, впрочемъ, довольно долго, за три шиллинга въ недѣлю -- мыть и чистить все сколько ей угодно, въ продолженіи дня. Ва ночь она обыкновенно возвращалась къ себѣ домой. Слуга, котораго сосѣди звали Джакеймо, дѣлалъ все для своего господина: мелъ его комнаты, обтиралъ пыль съ бумагъ, варилъ ему кофей, готовилъ обѣдъ, чистилъ платье и трубки, которыхъ у Риккабокка была большая коллекція. Но какъ бы ни былъ скрытенъ характеръ человѣка, онъ всегда выкажется въ какой нибудь мелочи; такимъ образомъ, въ нѣкоторыхъ случаяхъ итальянецъ являлъ въ себѣ примѣры ласковости, снисхожденія и даже, хотя очень рѣдко, нѣкоторой щедрости, что и заставило молчать его клеветниковъ. Исподволь онъ пріобрѣлъ себѣ прекрасную репутацію -- хотя и подозрѣвали, сказать правду, что онъ склоненъ заниматься черной магіей, что онъ моритъ себя и слугу голодомъ; но во всѣхъ другихъ отношеніяхъ онъ считался смирнымъ, покойнымъ человѣкомъ.
Синьоръ Риккабокка, какъ мы уже видѣли, былъ очень коротокъ въ домѣ пастора,-- въ домѣ сквайра -- не въ такой степени. Хотя сквайръ и желалъ жить въ дружбѣ съ своими сосѣдями, но онъ былъ чрезмѣрно вспыльчивъ. Риккабокка всегда, очень учтиво, но вмѣстѣ и упорно, отказывался отъ приглашеній мистера Гэзельдена къ обѣду, и когда сквайръ узналъ, что итальянецъ соглашался иногда обѣдать у пастора, то былъ затронутъ за самую слабую струну своего сердца, считая это нарушеніемъ уваженія къ гостепріимству дома Гэзельденовъ, а, потому и прекратилъ свои приглашенія. Но какъ сквайръ, несмотря на свою вспыльчивость, не умѣлъ сердиться, то отъ времени до времени напоминалъ Риккабокка о своемъ существованіи, принося ему въ подарокъ дичь; впрочемъ, Риккабокка принималъ его съ такою изысканною вѣжливостію, что провинціальный джентльменъ конфузился, терялся и говорилъ обыкновенно, что къ Риккабокка ѣздить такъ же мудрено, какъ ко двору.
Но я оставилъ доктора Риккабокка на большой дорогѣ. Онъ вышелъ за тѣмъ на узкую тропинку, извивавшуюся, около каскада, прошелъ между трельяжами, увѣшенными виноградными лозами, изъ которыхъ Джакеймо приготовлялъ такъ называемое имъ вино -- жидкость, которая, если бы холера была общеизвѣстна въ то время, показалась бы самымъ дѣйствительнымъ лекарствомъ; потому что сквайръ Гэзельденъ хотя и былъ плотный джентльменъ, уничтожавшій безнаказанно ежедневно по бутылкѣ портвейна,-- но, попробовавъ разъ этой жидкости, долго не могъ опомниться и пришелъ въ себя только при помощи микстуры, прописанной по рецепту, длиною въ его руку. Пройдя мимо трельяжа, докторъ Риккабокка поднялся на террасу, выложенную камнемъ такъ тщательно и красиво, какъ только можно было сдѣлать при усильномъ трудѣ и вниманіи. Здѣсь, на красивыхъ скамьяхъ, разставлены были его любимые цвѣты. Здѣсь были четыре померанцовыя дерева въ полномъ цвѣту; вблизи, возвышался родъ дѣтскаго дома или бельведера, построенный самимъ докторомъ и его слугою и бывшій его любимою комнатой, по утрамъ, съ мая по октябрь. Изъ этого бельведера разстилался удивительный видъ на окрестность, за которой гостепріимная англійская природа, какъ будто съ намѣреніямъ, собрала всѣ свои сокровища, чтобы веселить взоры пришлаго изгнанника.
Человѣкъ безъ сюртука, который былъ помѣшенъ на балюстрадъ, поливалъ въ это время цвѣты,-- человѣкъ съ движеніями до такой степени механическими, съ лицомъ до того строгимъ и важнымъ, при смугломъ его оттѣнкѣ, что онъ казался автоматомъ, сдѣланнымъ изъ краснаго дерева.
-- Джакомо! сказалъ докторъ Риккабокка, тихо.
Автоматъ остановился и повернулъ голову.