-- О! въ этомъ случаѣ, вскричалъ Франкъ, сильно раскраснѣвшись: -- меня не столько огорчала подобная угроза, сколько мысль о томъ, что отецъ мой до такой степени неблагородно думалъ обо мнѣ, что.... что.... впрочемъ, вѣдь то были еще школьныя, ребяческія времена.-- Отецъ мой, надобно сказать правду, всегда былъ гораздо великодушные и щедрѣе, чѣмъ я заслуживалъ.... Такъ я надѣюсь, Рандаль, что мы почаще будемъ, видѣться. Какъ добръ ты былъ ко мнѣ, выкупая меня въ Итонѣ изъ всѣхъ моихъ ученическихъ прегрѣшеній! я никогда не забуду этого. Пріѣзжай же, какъ можно скорѣе.
Франкъ вскочилъ на сѣдло и наградилъ долговязаго юношу полу-кроной -- награда вчетверо болѣе той, какую отецъ его счелъ бы весьма достаточною. Онъ слегка дернулъ за поводъ, слегка коснулся лошади шпорами, и горячій скакунъ умчалъ безпечнаго молодого наѣздника. Рандаль задумался. Дождь теперь совершенно прекратился, и пѣшеходы разсѣялись по разнымъ направленіямъ. Подъ навѣсомъ остались одни только Рандаль, Леонардъ и Гэленъ. Спустя немного, углубленный въ свои думы, Рандаль приподнялъ глаза, и они остановились прямо на лицѣ Леонарда. Рандаль вздрогнулъ, быстро провелъ руки по лицу и снова бросилъ на Леонарда пристальный и проницательный взглядъ. Быстрая перемѣна на блѣдномъ лицѣ его, сдѣлавшемся въ этотъ моментъ еще блѣднѣе, быстрое сжатіе и нервическій трепетъ губъ обнаруживали, что и онъ узналъ своего стариннаго врага. Послѣ этого взглядъ Рандаля перешелъ на одежду Леонарда, которая хотя и была покрыта слоями пыли, прибитой въ нѣкоторыхъ мѣстахъ крупными каплями дождя, но далеко отличалась отъ одежды, употребляемой крестьянами. Рандаль, еще разъ взглянувъ на Леонарда съ изумленіемъ и въ нѣкоторой степени съ надменной, полу-презрительной улыбкой,-- улыбкой, которая кольнула Леонарда прямо въ сердце, медленно вышелъ на улицу и направилъ свой путь къ Гросвеноръ-Сквэру.
Вслѣдъ за тѣмъ маленькая дѣвочка снова взяла Леонарда подъ руку и повела его по узкимъ, мрачнымъ, унылымъ улицамъ. Это шествіе изображало, въ нѣкоторомъ родѣ, олицетворенную аллегорію: печальный, безмолвный ребенокъ велъ подъ руку геніальнаго, но неимѣющаго ни гроша денегъ путника, мимо грязныхъ лавокъ, по извилистымъ переулкамъ, становившимся въ отдаленномъ концѣ перспективы и мрачнѣе и сжатѣе, такъ что обѣ фигуры совершенно исчезали изъ виду.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ.
ГЛАВА XLIX.
-- Сдѣлай милость, поѣдемъ. Перемѣни платье, пріѣзжай опять сюда, и мы вмѣстѣ отобѣдаемъ: времени еще довольно, Гарлей. Ты встрѣтишь тамъ замѣчательнѣйшихъ людей изъ нашей партіи. Повѣрь, что они заслуживаютъ твоихъ наблюденій, заслуживаютъ того, чтобы обратить на нихъ вниманіе философа, какимъ ты хочешь казаться.
Такъ говорилъ Одлей Эджертонъ лорду л'Эстренджу, съ которымъ они только что кончили прогулку верхомъ,-- само собою разумѣется, послѣ парламентскихъ занятій мистера Эджертона. Оба джентльмена находились въ библіотекѣ Одлея. Мистеръ Эджертонъ, по обыкновенію, застегнутый на всѣ пуговки, сидѣлъ, въ своемъ креслѣ, въ вытянутой позѣ человѣка, презирающаго "позорную нѣгу". Гарлей, по обыкновенію, лежалъ на диванѣ. Его длинныя кудри разсыпались по подушкѣ; шейный платокъ его былъ распущенъ, платье разстегнуто. Въ немъ обнаруживалась во всемъ и ко всему небрежность; но въ этой небрежности не замѣчалось ни малѣйшаго неприличія,-- напротивъ того, много было граціи, непринужденной вездѣ и при всѣхъ, даже съ мистеромъ Одлеемъ Эджертономъ, въ присутствіи котораго непринужденность весьма многихъ людей, можно сказать, оледенялась, цѣпенѣла.
-- Нѣтъ, мой добрый Одлей, извини меня. Всѣ ваши замѣчательнѣйшіе люди заняты одной идеей, и идеей весьма незанимательной. Политика, политика и политика! это, по моему мнѣнію, все равно, что буря въ полоскательной чашкѣ.
-- Но скажи на милость, Гарлей, что же такое твоя собственная жизнь? полоскательная чашка безъ бури? не такъ ли?
-- Знаешь ли, Одлей, вѣдь ты выразился прекрасно. Я никакъ не подозрѣвалъ въ тебѣ такой быстроты возраженій. Ты хочешь знать, что такое жизнь, то есть моя жизнь! о, это самая пустая вещь! Въ нее нельзя углубляться; въ моей полоскательной чашкѣ негдѣ разгуляться кораблямъ.... Одлей, у меня явилась весьма странная мысль --