Но когда эти сомнѣнія и затрудненія были устранены убѣжденіями джентльменовъ и просьбами лэди, которыя принимали въ выборахъ такое же участіе, какое эти прелестныя существа принимаютъ во всемъ, представляющемъ матеріялъ для спора, сквайръ согласился наконецъ выступить противъ жителя Бэкеръ-Стрита и принялся за это дѣло отъ всего сердца и съ тѣмъ добродушіемъ стараго англичанина, которое онъ оказывалъ при всякомъ родѣ дѣятельности, серьёзно занимавшей его.
Предположенія насчетъ общественныхъ выборовъ, основанныя на способностяхъ сквайра, вполнѣ оправдались. Онъ говорилъ обыкновенно такую же околесицу какъ и капитанъ Дэшморъ, обо всемъ, исключая, впрочемъ, интересовъ своего края, своего имѣнія: тутъ онъ являлся великимъ, потому что зналъ этотъ предметъ хорошо, зналъ его по инстинкту, пріобрѣтаемому практикою, въ сравненіи съ которою всѣ наши выспреннія теоріи не что иное, какъ паутина или утренній туманъ.
Представители помѣщичьяго сословія, долженствовавшіе подавать голоса, не были въ зависимости отъ лорда Лэнсмера и занимали даже общественныя должности; они сначала готовы были хвалиться своимъ обезпеченнымъ положеніемъ и итти противъ лорда, но не смѣли противостоять тому, кто имѣлъ такое сильное вліяніе на ихъ поземельные интересы. Они начали переходить на сторону графа противъ жителя Бэкеръ-Стрита; и съ этихъ поръ эти толстые агрономы, съ ногами, бывшими въ обхватѣ такихъ же обширныхъ размѣровъ, какъ все туловище капитана Дэшмора, и съ страшными бичами въ рукахъ, стали расхаживать по лавкамъ и пугать избирателей, какъ капитанъ говорилъ въ припадкахъ негодованія. Эти новые приверженцы сдѣлали большую разницу въ количествѣ голосовъ той и другой стороны, и когда день балотировки наступилъ, то вопросъ оказался уже окончательно рѣшеннымъ. Послѣ самой отчаянной борьбы, мистеръ Одлей Эджертонъ пересилилъ капитана двумя голосами. Имена подавшихъ эти два лишніе голоса, рѣшившіе споръ, были: Джонъ Эвенель, мѣстный фермеръ, и его зять, Маркъ Ферфилдъ, который поселился въ имѣніи Гэзельдена, гдѣ онъ занималъ должность главнаго плотника.
Эти два голоса даны были совершенно неожиданно, потому что хотя Маркъ Ферфилдъ и готовъ былъ держать сторону Лэнсмера, или, что-тоже, сторону брата сквайра, и хотя Эвенель былъ всегдашнимъ защитникомъ интересовъ Лэнсмеровъ, но ужасное несчастіе, о которомъ я до сихъ поръ умолчалъ, не желая начинать свою повѣсть печальными картинами, поразило ихъ обоихъ, и они уѣхали изъ города именно въ тотъ день, когда лордъ л'Эстренджъ и мистеръ Эджертонъ отправились изъ Лэнснеръ-Парка. Въ какомъ сильномъ восторгѣ ни былъ сквайръ, какъ главный дѣйствователь и какъ братъ, при торжествѣ мистера Эджертона, восторгъ этотъ значительно затихъ, когда, выходя изъ за обѣда, даннаго въ честь побѣды Лэнсмеровъ, и шествуя не совсѣмъ твердою поступью въ карету, которая должна была везти его домой, онъ получилъ письмо изъ рукъ одного изъ джентльменовъ, которые сопровождали капитана на его общественномъ поприщѣ; содержаніе этого письма, а равно и нѣсколько словъ, произнесенныхъ тихо подателемъ его, доставили сквайра къ мистриссъ Гэзельденъ далеко въ болѣе трезвомъ состояніи, чѣмъ она надѣялась. Дѣло въ томъ, что въ самый день избранія капитанъ почтилъ мистера Гэзельдена нѣкоторыми поэтическими и аллегорическими прозваніями, какъ-то: "племянный быкъ", а ненасытный вампиръ" и "безвкуснѣйшая оладья", на что сквайръ отвѣчалъ, что капитанъ не что иное, какъ "морской соленый боровъ"; капитанъ, подобно всѣмъ сатирикамъ, будучи обидчивымъ и щекотливымъ, не считалъ для себя особенно лестнымъ получить названіе "морского соленаго борова" отъ "племяннаго быка" и "ненасытнаго вампира". Письмо, принесенное, теперь къ мистеру Гэзельдену джентльменомъ, который, принадлежа къ противной сторонѣ, считался самымъ жаркимъ приверженцемъ капитана, заключало въ себѣ ни болѣе, ни менѣе, какъ вызовъ за дуэль; и податель, кромѣ того, съ очаровательною учтивостію, требуемою этикетомъ при этихъ оказіяхъ, присовокуплялъ подробныя свѣдѣнія о мѣстѣ, назначенномъ для поединка, въ окрестностяхъ Лондона, чтобы избѣжать непріятнаго вмѣшательства подозрительныхъ Лэнсмеровъ.
Французы, по видимому, очень мало размышляли о дуэляхъ. Можетъ быть, поэтому они и преданы имъ всею душою. Но для истаго англичанина -- будь онъ Гэзельденъ или не Гэзельденъ -- нѣтъ ничего ужаснѣе, отвратительнѣе дуэли. Она не входитъ въ разрядъ обыкновенныхъ мыслей и обычаевъ англичанина. Англичанинъ скорѣе пойдетъ судиться передъ закономъ, который наказываетъ еще строже дуэли. За всѣмъ тѣмъ, если англичанинъ долженъ драться, онъ будетъ драться. Онъ говоритъ: "это очень глупо", онъ увѣренъ, что это безчеловѣчно, онъ соглашается со всѣмъ, что сказано было на этотъ счетъ философами, проповѣдниками и печатными книгами, и въ то же время идетъ драться какъ какой нибудь гладіаторъ.
Впрочемъ, сквайръ не имѣлъ привычки теряться въ непріятныхъ случаяхъ. На другой же день, подъ предлогомъ, что ему нужно купить крупныхъ гвоздей въ Тэттеръ-Соллѣ, онъ отправился на самомъ дѣлѣ въ Лондонъ, простившись особенно нѣжно съ своею женой. Сквайръ былъ увѣренъ, что онъ иначе не возвратится домой, какъ въ гробу. "Несомнѣнно -- говорилъ онъ самъ себѣ -- что человѣкъ, который стрѣлялъ всю свою жизнь, съ тѣхъ поръ, какъ надѣлъ куртку мичмана, несомнѣнно, что онъ нелегокъ на руку и въ поединкѣ. Я бы еще ничего не сказалъ, если бы это были ментонскіе двуствольные пистолеты съ маленькими пульками, а то у него чуть не ружья; это несовмѣстно ни съ достоинствомъ человѣка, ни съ понятіями охотника!"
Однако, сквайръ, отложивъ въ сторону всѣ житейскія попеченія и отъискавъ какого-то стараго пріятеля по коллегіуму, уговорилъ его быть своимъ секундантомъ, и отправился въ скрытный уголокъ Уимбльдонъ-Конмона, назначенный мѣстомъ дуэли. Тамъ онъ сталъ передъ своимъ противникомъ, ее въ боковомъ положеніи -- каковое положеніе онъ считалъ уловкою труса -- а всею шириною своей груди, прямо подъ дуло пистолета, съ такимъ невозмутимымъ хладнокровіемъ на лицѣ, что капитанъ Дэшморъ, который былъ превосходный стрѣлокъ, но въ то же время и добрѣйшій человѣкъ, выразилъ свое одобреніе такому безпримѣрному мужеству тѣмъ, что, всадивъ пулю своему противнику въ мягкое мѣсто плеча, объявилъ себя окончательно удовлетвореннымъ. Противники пожали другъ другу руки, произнесли взаимныя объясненія, и сквайръ, не придя въ себя отъ удивленія, что онъ еще живъ, былъ привезенъ въ Диммеръ-Отель, гдѣ, послѣ значительныхъ, впрочемъ, хлопотъ, пуля была вынута и рана залечена. Теперь все прошло, и сквайръ чрезъ это много возвысился въ своихъ собственныхъ глазахъ; въ веселомъ или особенно гнѣвномъ расположеніи духа, онъ не переставалъ съ удовольствіемъ вспоминать объ этомъ происшествіи. Кромѣ того, будучи убѣждавъ, что братъ обязанъ ему лично чрезвычайно многимъ, что онъ доставилъ Одлею доступъ въ Парламентъ и защищалъ его интересы съ опасностію собственной жизни онъ считалъ себя въ полномъ правѣ предписывать этому джентльмену, какъ поступать во всѣхъ случаяхъ, касающихся дѣлъ дворянства. И когда, немного спустя послѣ того, какъ Одлей занялъ мѣсто въ Парламентѣ -- что случилось лишь по прошествіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ -- онъ сталъ подавать мнѣнія и голоса несообраано съ ожиданіями сквайра на этотъ счетъ, сквайръ написалъ ему такой нагоняй, который не могъ остаться безъ дерзкаго отвѣта. Вслѣдъ за тѣмъ, негодованіе сквайра достигло высшей степени, потому что, проходя, въ базарный день, по имѣнію Лэнсмера, онъ слышалъ насмѣшки со стороны тѣхъ самыхъ фермеровъ, которыхъ онъ убѣждалъ прежде стоять за брата; и, приписывая причину всего этого Одлею, онъ не могъ слышать имя этого измѣнника роднымъ интересамъ безъ того, чтобы не измѣниться въ лицѣ и не выразить своего негодованія въ потокѣ бранныхъ словъ. Г. де-Рюквилль, который былъ величайшій современный острякъ, имѣлъ также брата отъ другого отца и былъ съ нимъ не совсѣмъ въ хорошихъ отношеніяхъ. Говоря объ этомъ братѣ, онъ называлъ его f rére de loin. Одлей Эджертонъ былъ для сквайра Газельдена такимъ же от даленнымъ братцемъ... Но довольно этихъ объяснительныхъ подробностей: возвратимся къ нашему повѣствованію.
ГЛАВА VIII.
Плотники сквайра были взяты отъ работы за заборомъ парка и принялись за передѣлку приходской колоды. Потомъ явился живописецъ и раздѣлалъ ее прекрасною синею краской, съ бѣлыми каймами по угламъ, бѣлыми же полосками около дверей и оконъ и съ изображеніемъ великолѣпныхъ букетовъ посрединѣ.
Это было самое красивое зданіе въ цѣлой деревнѣ, хотя деревня обладала еще тремя памятниками архитектурнаго генія Гэзельденовъ, а именно: лечебинцей, школой и приходскимъ пожарнымъ дэпо.