Никогда еще болѣе изящное, привлекательное и затѣйливое зданіе не услаждало взоровъ окружного начальства.
И сквайръ Гезельденъ наслаждался не менѣе другихъ. Съ чувствомъ самодовольствія, онъ привелъ всю свою семью смотрѣть на зданіе приходской колоды. Семейство сквайра (исключая отдаленнаго братца) состояло изъ мистриссъ Гэзельденъ -- жены его, миссъ Джемимы Гэзельденъ -- его кузины, мистера Френсиса Гэзельдена -- его единственнаго сына, и капитана Бернэбеса Гиджинботэма -- дальняго родственника, который, собственно говоря. не принадлежалъ къ ихъ семейству, а проводилъ съ ними по десяти мѣсяцевъ въ году.
Мистриссъ Гэзельденъ была во всѣхъ отношеніяхъ настоящая лэди -- лэди, пользующаяся извѣстнымъ значеніемъ въ цѣломъ приходѣ. На ея благоприличномъ, румяномъ и нѣсколько загорѣломъ лицѣ выражались и величіе и добродушіе; у нея были голубые глаза, внушавшіе любовь, и орлиный носъ, возбуждавшій уваженіе. Мистриссъ Гэзельденъ не имѣла претензій: не считала себя ни выше, ни лучше, ни умнѣе, чѣмъ она была въ самомъ дѣлѣ. Она понимала себя и свое положеніе и благодарила за него Бога. Въ разговорѣ и манерахъ ея была какая-то кротость и рѣшительность. Мистриссъ Гэзельденъ одѣвалась превосходно. Она носила шолковыя платья, которыя могли передаваться въ наслѣдство отъ поколѣнія поколѣнію: до такой степени они были прочны, цѣнны и величественны. Поверхъ такого платья, когда она была внутри своихъ владѣній, она надѣвала бѣлый какъ снѣгъ фартукъ; у пояса ея не было видно шатленокъ и брелоковъ, а были привѣшены здоровые золотые часы, обозначавшіе время, и длинныя ножницы, которыми она срѣзывала сухіе листья у цвѣтовъ, будучи большою охотницею до садоводства. Когда требовали того обстоятельства, мистриссъ Гэзельденъ снимала свою великолѣпную одежду, замѣняла ее прочнымъ синимъ верховымъ платьемъ и галопировала возлѣ своего мужа, пока спускали собакъ ее своры, приготовляясь къ охотѣ.
Въ тѣ дни, когда мистеръ Гэзельденъ направлялъ своего знаменитаго клепера-иноходца въ городскому рынку, жена почти всегда сопутствовала ему въ этой поѣздкѣ, сидя съ лѣвой стороны кабріолета. Она, такъ же, какъ и мужъ ея, обращала очень мало вниманія на вѣтеръ и непогоду, и во время какого нибудь проливного дождя ея оживленное лицо, выставлявшееся изъ подъ капишона непромокаемаго салопа, разцвѣтало улыбкой и румянцемъ, точно воздушная роза, которая раскрывается и благоухаетъ подъ каплями росы. Нельзя было не замѣтить, что достойная чета соединилась по любви. Они были чрезвычайно рѣдко другъ безъ друга, и первое сентября каждаго года, если въ домѣ не было общества, которое хозяйка должна была занимать, она выходила вмѣстѣ съ мужемъ на сжатое поле такою же легкою поступью, съ такимъ же оживленнымъ взоромъ, какъ и въ первый годъ ея замужства, когда она восхищала сквайра сочувствіемъ всѣмъ его склонностямъ.
Такимъ образомъ и въ настоящую минуту Герріэтъ Гэзельденъ стоитъ, опершись одною рукою на широкое плечо сквайра; другую заложила она за свой фартукъ и старается раздѣлить восторгъ своего мужа отъ совершоннаго имъ патріотическаго подвига возобновленія общественной колоды. Немного позади, придерживаясь двумя пальчиками за сухую руку капитана Бернэбеса, стоитъ миссъ Джемима, сирота, оставшаяся послѣ дяди сквайра, который былъ женатъ на похищенной имъ дѣвицѣ изъ фамиліи, бывшей во враждѣ съ Гэзельденами со временъ Карла I, за право проѣзжать по дорогѣ къ небольшому лѣсу, или, скорѣе, кустарнику, величиною въ десятину, чрезъ клочокъ кочкарника, который отдавался на аренду кирпичному заводчику за двѣнадцать шиллинговъ въ годъ.
Лѣсъ принадлежалъ Гэзельденамъ, кочкарникъ -- Стикторейтамъ (древняя саксонская фамилія, если только была таковая), Всякія двѣнадцать лѣтъ, когда деревья и валежникъ были нарублены, вражда возобновлялась, потому что Стикторейты отказывали Гезельденамъ въ правѣ провозить лѣсъ по единственной проѣзжей для телѣги дорогѣ. Надо отдать справедливости Гэзельденамъ, что они изъявляли желаніе купить эту землю вдесятеро дороже ея настоящей цѣны. Но Стикторейты съ подобнымъ же великодушіемъ отвѣчали, что они не намѣрены жертвовать фамильною собственностію для прихоти самаго лучшаго изъ всѣхъ сквайровъ, когда либо носившихъ кожаные сапоги. Потому каждыя двѣнадцать лѣтъ происходили длинные переговоры о мирѣ между Гэзельденами и Стикторейтами. Дѣло было глубокомысленно обсуживаемо, представителями обѣихъ сторонъ и заключалось исковыми жалобами на завладѣніе чужою собственностію.
Такъ какъ въ законѣ на подобные случаи не было прямого указанія, то дѣло никогда и не рѣшалось окончательно, тѣмъ болѣе, что ни та, ни другая сторона не желала окончанія тяжбы, такъ какъ не была увѣрена въ законности своихъ притязаній. Женитьба младшаго изъ семьи Гэзельденовъ на младшей дочери Стикторейтовъ была одинаково непріятна обѣимъ фамиліямъ; послѣдствіемъ было то, что молодая чета, обвѣнчавшаяся тайно и не получивъ ни благословенія, ни прощенія, провлачила жизнь какъ могла, существуя жалованьемъ, которое получалъ мужъ, служившій въ дѣйствующемъ полку, и процентами съ тысячи фунтовъ стерлинговъ, которые были у жены независимо отъ родительскаго состоянія. Они оба умерли, оставивъ дочь, которой и завѣщали материнскіе тысячу фунтовъ, около того времени, когда сквайръ достигъ совершеннолѣтія и вступилъ въ управленіе своими имѣніями. И хотя онъ наслѣдовалъ старинную вражду къ Стикторейтамъ, однако, не въ его характерѣ было питать ненависть къ бѣдной сиротѣ, которая все-таки была дочерью Гэзельдена. Потому онъ воспитывалъ Джемиму съ такою же нѣжностію, какъ бы она была его родною сестрою; отложилъ ея тысячу фунтовъ въ ростъ, прибавилъ къ нимъ часть изъ капитала, который составился во время его малолѣтства, что все вмѣстѣ съ процентами составило не менѣе четырехъ тысячъ фунтовъ -- обыкновенное приданое въ фамиліи Гэзельденъ. Когда она достигла совершеннолѣтія, сумма эта была отдана въ ея полное распоряженіе, такъ, чтобы она считала себя независимою, была бы въ состояніи выѣзжать въ свѣтъ и выбирать себѣ партію, если бы ей вздумалось выйти замужъ, или наконецъ могла бы жить этою суммою одна, если бы рѣшились остаться дѣвицею. Миссъ Джемима отчасти пользоваласъ этою свободою, выѣзжая иногда въ Нелтейгамъ и другія мѣста на воды. Но она такъ была привязана къ сквайру чувствомъ благодарности, что не могла на долго отлучиться изъ его дома. И это было тѣмъ великодушнѣе съ ея стороны, что она была далека отъ мысли остаться въ дѣвицахъ. Миссъ Джемима была одно изъ нѣжныхъ, любящихъ существъ, и если мысль о счастіи въ одиночествѣ не совсѣмъ улыбалась ей, то это было во свойственному женщинѣ инстинктивному влеченію къ семейной, домашней жизни, безъ чего всякая лэди, какъ бы она ни были совершенна во всѣхъ другихъ отношеніяхъ, немногимъ лучше бронзовой статуя Минервы. Но какъ бы то ни было, несмотря на ея состояніе и наружность, изъ которыхъ послѣдняя, хотя не вполнѣ изящная, была привлекательна и была бы еще привлекательнѣе, если бы миссъ почаще смѣялась, потому что при этомъ у нея являлись на щекахъ ямочки, незамѣтныя въ болѣе серьёзныя минуты,-- несмотря на все это, потому ли, что мужчины, встрѣчавшіе ее, были очень равнодушны, или сама она слишкомъ разборчива, только миссъ Джемима достигала тридцатилѣтняго возраста и все еще называлась миссъ Джемима. Съ теченіемъ времени, ея простодушный смѣхъ все слышался рѣже и рѣже, и наконецъ она утвердилась въ двухъ убѣжденіяхъ, вовсе не развивавшихъ потребности смѣха. Одно изъ убѣжденій касалось всеобщей испорченности мужской половины человѣческаго рода, другое выражалось рѣшительною и печальною увѣренностію, что весь міръ приближается въ близкому паденію. Миссъ Джемима теперь была въ сопровожденіи любимой собачки, вѣрнаго Бленгейма, отличавшагося приплюснутымъ носомъ. Собачка эта была уже преклонныхъ лѣтъ и довольно тучна. Она сидѣла, обыкновенно, на заднихъ лапахъ, высуня языкъ, и только отъ времени до времени показывала признаки жизни тѣмъ, что бросалась на мимо нея и по ней ходящихъ и летающихъ мухъ. Кромѣ того, глубокая дружба существовала между миссъ Джемимой и капитаномъ Бернэбесомъ Гиджшиботэмомъ, потому что онъ не былъ женатъ и имѣлъ такое же дурное понятіе о всѣхъ васъ, читательницы, какъ миссъ Джемима о всѣхъ людяхъ нашего пола. Капитанъ былъ довольно строенъ и недуренъ лицомъ.... Впрочемъ, чѣмъ меньше говорить о лицѣ, тѣмъ лучше; въ этой истинѣ былъ убѣжденъ самъ капитанъ, утверждавшій, что для мужчины всякая рожа довольно красива и благородна. Капитанъ Бернэбесъ не отрицалъ, что міръ стремится къ разрушенію, только разрушеніе это, по его соображеніемъ, должно было послѣдовать послѣ его смерти. Поодаль отъ всей компаніи, съ лѣнивыми пріемами возникающаго дендизма Френсисъ Гэзельденъ смотрѣлъ поверхъ высокаго галстуха, какіе тогда были въ модѣ. Это былъ красивый юноша, свѣжій питомецъ Итона, пріѣхавшій на каникулы. Онъ вступилъ въ тотъ переходный возрастъ, когда обыкновенно начинаешь бросать дѣтскія забавы, не достигнувъ еще основательности и положительности человѣка возмужалаго.
-- Мнѣ бы пріятно было, Франкъ, сказалъ сквайръ, внезапно повернувшись къ сыну; -- мнѣ бы пріятно было видѣть, что тебя хоть немного, но интересуютъ тѣ обязанности, которыя, рано или поздно, будутъ лежать на твоей отвѣтственности. Я рѣшительно не могу допустить той мысли, что это мнѣніе перейдетъ въ руки такого джентльмена, который, вмѣсто того, чтобъ поддерживать его, такъ, какъ я поддерживаю, доведетъ все до разрушенія.
И вмѣстѣ съ этимъ сквайръ показалъ на исправительное учрежденіе.
Взоры мастера Франка устремились по направленію, куда указывала трость, и устремились на столько, на сколько позволялъ тому накрахмаленный галстухъ.