-- Совершенная правда!
-- Кто и что можетъ лишить насъ этого наслажденіи? Неужели мы должны заботиться о томъ, купитъ ли наше произведеніе какой нибудь книгопродавецъ, или будетъ ли публика читать это произведеніе: пусть себѣ ихъ спятъ у подножія лѣстницы генія -- мы и безъ этого войдемъ на нее. Неужели вы думаете, что Бёрнсъ, засѣдая въ питейной лавкѣ, въ кругу всякаго сброда, пилъ, подобно своимъ собесѣдникамъ, обыкновенное, пиво и виски? Совсѣмъ нѣтъ! онъ пилъ нектаръ: онъ глоталъ свои мечты, мысли, напитанныя чистѣйшей амврозіей; онъ раздѣлялъ всю радость, все веселье цѣлаго сонма олимпійскихъ боговъ. Пиво или виски моментально превращаются въ напитокъ Гебы. Я вижу, молодой человѣкъ, вы не знаете этой жизни; вы еще не успѣли вглядѣться въ нее. Пойдемте со мной. Подарите мнѣ эту ночь. У меня есть деньги: я съ такой щедростью намѣренъ расточить ихъ, какъ расточалъ Александръ Великій, когда оставилъ на свою долю одну только надежду. Пойдемъ, пойдемъ!
-- Но куда?
-- Въ мои чертоги, гдѣ возсѣдалъ до меня Эдмундъ Кинъ, могущественный мимикъ. Я его наслѣдникъ. Мы увидимъ тамъ на самомъ дѣлѣ, что такое эти сыны генія, на которыхъ писатели ссылаются для того, чтобъ украсить свою повѣсть, и которые были ни болѣе, ни менѣе, какъ предметы состраданія. Мы увидимъ тамъ холодныхъ, серьёзныхъ гражданъ, которые невольнымъ образомъ заставятъ насъ оплакивать Саваджа и Морланда, Порсона и Бёрнса!...
-- И Чаттертона, прибавилъ Леонардъ, въ мрачномъ расположеніи духа.
-- Чаттертонъ былъ подражатель во всѣхъ отношеніяхъ: онъ былъ поэтъ-самозванецъ; онъ хотѣлъ изображать крайности, которыхъ самъ не испыталъ, и потому изобразилъ ихъ ложно. Ему ли быть... но зачѣмъ! мы послѣ поговоримъ о немъ. Пойдемъ со мной, пойдемъ!
И Леонардъ пошелъ.
ГЛАВА LVII.
Представьте себѣ комнату. Облака табачнаго дыму, проникнутыя яркими лучами горящаго газа, наполняютъ ее. Стѣны выбѣлены, и на нихъ развѣшены литографичискіе портреты актеровъ въ театральныхъ костюмахъ и театральныхъ позахъ,-- актеровъ, существовавшихъ въ ту эпоху, когда сцена служила олицетвореннымъ вліяніемъ на нравы и обычаи того вѣка. Тутъ находился Беттертонъ, въ огромномъ парикѣ и черной мантіи. Подлѣ него висѣлъ портретъ Вудварда, въ роли "Прекраснаго джентльмена"; далѣе -- веселый и безпечный Квинъ, въ роли Фальстафа, съ круглымъ щитомъ и толстымъ брюхомъ; Колли Сиббаръ, въ парчевой одеждѣ, нюхающій табакъ съ "Милордомъ"; большой и указательный пальцы правой руки его подняты на воздухъ, а самъ онъ смотритъ на васъ, какъ будто ожидая громкаго рукоплесканія. Далѣе вы видите Маклина, въ роли Шейлока; Кембля, въ глубокомъ траурѣ, и наконецъ Кина -- на самомъ почетномъ мѣстѣ, надъ каминомъ.
Когда мы внезапно оставимъ практическую жизнь, съ ея дѣйствительными тружениками, и явимся передъ портретами подобныхъ героевъ, фантастическихъ, созданныхъ воображеніемъ, въ одеждахъ, въ которыхъ они являлись на сценѣ,-- въ этомъ зрѣлищѣ есть что-то особенное, пробуждающее нашъ внутренній умъ.