-- Конечно, самое лучшее мѣсто для нея на кладбищѣ.
-- Я тоже думаю.... Такъ вы сочинитель?
-- Понимаю; я еще давича замѣтилъ, что вы большой охотникъ до аллегорій. Вы хотите сказать, что сочинитель гораздо выгоднѣе покажется на кладбищѣ, въ видѣ закрытой урны, при тускломъ свѣтѣ луны, чѣмъ въ бѣлой шляпѣ и съ краснымъ кончикомъ носа подъ яркой газовой лампой. Въ нѣкоторомъ отношеніи вы правы. Но, въ свою очередь, позвольте и мнѣ замѣтить, что самое выгодное освѣщеніе для сочинителя -- когда онъ бываетъ на своемъ мѣстѣ. Пойдемте со мной.
Леонардъ и Борлей были заинтересованы другъ другомъ; нѣсколько шаговъ они сдѣлали молча.
-- Возвратимся опять къ урнѣ, началъ Борлеи: -- я вижу, что вы мечтаете о славѣ и кладбищѣ. Это въ порядкѣ вещей. И вы будете мечтать, пока не исчезнутъ передъ вами обманчивые призраки. Въ настоящую минуту я занятъ своимъ существованіемъ и отъ души смѣюсь надъ славой. Слава сочинителей не стоитъ стакана холоднаго грогу! А если этотъ стаканъ будетъ заключать въ себѣ горячій грогъ, да еще съ сахаромъ, и если въ карманѣ будетъ находиться шиллинговъ пять денегъ, въ тратѣ которыхъ никому не слѣдуетъ давать отчета,-- о, могутъ ли тогда сравняться съ этимъ стаканомъ всѣ памятники внутри Вестминстерскаго аббатства!
-- Продолжайте, сэръ; мнѣ очень пріятно слышать вашъ разговоръ. Позвольте мнѣ слушать и молчать.
И Леонардъ еще болѣе надвинулъ шляпу на глаза; онъ, всей душой, унылой, ожидавшей отголоска въ душѣ другого человѣка,-- душой взволнованной, предался своему новому знакомцу.
Джонъ Борлей не заставлялъ упрашивать себя: онъ продолжалъ говорить. Опасенъ и обольстителенъ былъ его разговоръ. Онъ похожъ былъ на змѣю, растянутую по землѣ во всю длину и, при малѣйшемъ движеніи, показывающую блестящіе, переливающіеся, великолѣпные оттѣнки своей кожи,-- на змѣю, но безъ змѣинаго жала. Если Джонъ Борлей обольщалъ и искушалъ, то онъ самъ не замѣчалъ того: онъ ползъ и красовался безъ всякаго преступнаго умысла. Простосердечнѣе его не могло быть созданія.
Надсмѣхаясь надъ славой, Борлей съ восторженнымъ краснорѣчіемъ распространялся о наслажденіи, какое испытываете писатель, одаренный силою творчества.
-- Какое мнѣ дѣло до того, что скажутъ и будутъ думать люди о словахъ, которыя изъ подъ пера моего выльются на бумагу! говорилъ Борлей.-- Если въ то время, когда вы сочиняете, ваши мысли будутъ заняты публикой, надгробными урнами и лавровыми вѣнками, тогда вы не геній -- вы неспособны даже быть писателемъ. Я пишу потому, что это доставляетъ мнѣ безпредѣльное удовольствіе,-- потому, что въ этомъ занятіи отражается моя душа. Написавъ какую нибудь статью, я столько же забочусь о ней, сколько жаворонокъ заботится о дѣйствіи, какое производитъ его пѣсня на крестьянина: пробуждаетъ ли она его къ дневнымъ занятіямъ, или нѣтъ -- ему все равно. Поэтъ тоже, что жаворонокъ: въ минуты пѣснопѣнія онъ паритъ подъ облаками.... Не правда ли?