Лицо Леонарда просвѣтлѣло: онъ снова казался теперь прежнимъ Леонардомъ. Изъ глубины мрачнаго моря въ душѣ его улыбнулось кроткое личико непорочнаго ребенка, и волны, какъ будто по волшебному мановенію, прилегли, затихли.
ГЛАВА LVIII.
-- Кто такое этотъ мистеръ Борлей, и что онъ написалъ? спросилъ Леонардъ мистера Приккета, по возвращеніи въ лавку.
Позвольте намъ самимъ отвѣчать на этотъ вопросъ, потому что мы знаемъ мистера Борлея болѣе, чѣмъ мистеръ Приккетъ.
Джонъ Борлей былъ единственный сынъ бѣднаго пастора въ небольшомъ приходѣ близъ Илинга, -- пастора, который собиралъ крохи, сберегалъ ихъ, отказывалъ себѣ во многомъ, съ тои прекрасною цѣлью, чтобъ помѣстить своего сына въ одно изъ лучшихъ въ сѣверныхъ провинціяхъ Англіи учебныхъ заведеній и оттуда въ университетъ. Въ теченіе перваго года университетской жизни, молодой Борлей обратилъ на себя вниманіе профессоровъ толстыми башмаками, грубымъ бѣльемъ и авторитетами, избранными имъ для тщательнаго изученія. При первомъ публичномъ испытаніи онъ отличился и пробудилъ въ своихъ наставникахъ большія надежды. Въ началѣ второго года, порывы пылкой души его, обуздываемые до этого занятіями, вырвались наружу. Чтеніе не составляло для него дѣла большой трудности: онъ приготовлялъ свои лекціи, какъ говорится, съ устъ профессора. Свободные отъ занятій часы онъ посвящалъ пиршествамъ, но, ни подъ какимъ видомъ, не сократовскимъ. Онъ попалъ въ шайку праздныхъ гулякъ и подъ руководствомъ ихъ надѣлалъ множество шалостей и былъ исключенъ.
Борлей возвратился домой самымъ жалкимъ человѣкомъ. Впрочемъ, при всѣхъ своихъ шалостяхъ, онъ имѣлъ доброе сердце. При удаленіи отъ соблазна и дурныхъ примѣровъ, его поведеніе, въ теченіе цѣлаго года, было безукоризненно. Его допустили исправлять должность наставника въ той самой школѣ, въ которой самъ онъ получилъ первоначальное образованіе. Школа эта находилась въ большомъ городѣ. Джонъ Борлей сдѣлался членомъ городского клуба, основаннаго купеческимъ сословіемъ, и проводилъ въ немъ аккуратно три вечера въ недѣлю. Ораторскія способности его и многостороннія познанія сами собою такъ быстро обнаружились, что онъ сдѣлался душою клуба. Первоначально клубъ этотъ состоялъ изъ трезваго, миролюбиваго общества, въ которомъ почтенные отцы семействъ выкуривали трубку табаку, запивая ее рюмкой вина; но подъ управленіемъ мистера Борлея онъ сдѣлался притономъ пирушекъ шумныхъ, разгульныхъ. Это недолго продолжалось. Однажды ночью на улицѣ произошелъ страшный шумъ и безпорядокъ, и на другое утро молодого наставника уволили. Къ счастію для совѣсти Джона Борлея, отецъ его скончался до этого происшествія: онъ умеръ въ полной увѣренности въ исправленіи своего дѣтища. Во время исполненія учительской обязанности, мистеръ Борлей успѣлъ свести знакомство съ редакторомъ провинціальной газеты и доставлялъ ему весьма серьёзныя статьи политическаго свойства: надобно замѣтить, что Борлей, подобно Парру и Порсону, былъ весьма замѣчательный политикъ. Редакторъ, въ знакъ благодарности, снабдилъ его рекомендательными письмами къ извѣстнѣйшимъ въ Лондонѣ журналистамъ, такъ что Джонъ, явившись въ столицу, весьма скоро поступилъ въ число сотрудниковъ газеты, пользующейся хорошей репутаціей. Въ университетѣ онъ познакомился съ Одлеемъ Эджертономъ, такъ, слегка: этотъ джентльменъ только что началъ возвышаться въ ту пору на парламентскомъ поприщѣ. Борлей имѣлъ одинаковый съ нимъ взглядъ на какой-то парламентскій вопросъ, при разрѣшеніи котораго Одлей успѣлъ отличиться, и написалъ по этому предмету превосходную статью,-- до такой степени превосходную, что Эджертонъ пожелалъ непремѣнно узнать автора,-- узналъ, что это былъ Борлей, и въ душѣ рѣшился доставить ему выгодное мѣсто при первомъ вступленіи въ оффиціальную должность. Но Борлей принадлежалъ къ разряду тѣхъ, весьма немногихъ впрочемъ, людей, которые не слишкомъ гонятся за полученіемъ выгоднаго мѣста. Сотрудничество его по газетѣ продолжалось весьма недолго,-- во первыхъ, потому, что на него ни подъ какимъ видомъ нельзя было надѣяться въ то время, когда требовалась величайшая аккуратность въ доставкѣ журнальныхъ статей; во вторыхъ, у Борлея былъ какой-то необыкновенно странный и въ нѣкоторой степени эксцентричный взглядъ на предметы, который ни подъ какимъ видомъ не могъ согласоваться съ понятіями какой бы то ни было партіи. Его статья, допущенная въ журналъ безъ строгаго разбора, привела въ ужасъ редакторовъ, подписчиковъ и читателей газеты. Статья эта по духу своему была діаметрально противоположна направленію журнала. Послѣ этого Джонъ Борлей заперся въ своей квартирѣ и началъ писать книги. Онъ написалъ двѣ-три книги, очень умныя, это правда, но не совсѣмъ соотвѣтствующія народному вкусу -- отвлеченныя и черезчуръ ученыя, наполненныя идеями непонятными для большей части читателей, и прошпигованныя греческими цитатами. Несмотря на то, изданіе этихъ книгъ доставило Борлею небольшую сумму денегъ, а въ ученомъ мірѣ -- большую репутацію. Когда Одлей Эджертонъ сдѣлался оффиціальнымъ человѣкомъ, онъ доставилъ Борлею, хотя и съ большимъ трудомъ, мѣсто въ Парламентѣ. Я говорю: съ большимъ трудомъ, потому, что нужно было преодолѣть множество предубѣжденій противъ этого пылкаго, необузданнаго питомца музъ. Онъ держался на новомъ своемъ мѣстѣ около мѣсяца, потомъ добровольно отказался отъ службы и скрылся на своемъ чердачкѣ. Съ этого времени и до настоящей поры онъ жилъ Богъ знаетъ гдѣ и какъ. Литература, какъ всякому извѣстно, есть въ своемъ родѣ ремесло, а Джонъ Борлей съ каждымъ днемъ становился болѣе и болѣе неепособнымъ къ какому нибудь занятію.
"Я не могу работать по заказу", говорилъ онъ.-- Борлей писалъ тогда только, когда являлось къ тому расположеніе, или когда въ карманѣ его оставалась послѣдняя пенни, или когда онъ находился въ полицейскомъ домѣ за долги -- переселенія, которыя случались съ нимъ круглымъ числомъ два раза въ годъ. Литературные журналы и газеты охотно принимали всѣ его статьи, но съ условіемъ, чтобы онѣ не заключались его именемъ. Измѣненія въ слогѣ его статей не требовалось, потому что онъ самъ могъ измѣнять его съ легкостію, свойственной опытному писателю.
Одлей Эджертонъ продолжалъ оказывать ему свое покровительство, потому что, по служебнымъ занятіямъ его, встрѣчались вопросы, о которыхъ никто не могъ писать съ такой силой, какъ Джонъ Борлей,-- вопросы, имѣющіе тѣсную связь съ политической метафизикой, какъ, напримѣръ, измѣненіе биллей и нѣкоторые предметы изъ политической экономіи. Къ тому же Одлей Эджертонъ былъ единственный человѣкъ, для котораго Джонъ Борлей готовъ былъ служить во всякое время, оставлять свои пирушки и исполнять, какъ онъ выражался, заказную работу. Джонъ Борлей, надобно отдать ему справедливость, имѣлъ признательное сердце и, кромѣ того, очень хорошо понималъ, что Эджертонъ старался дѣйствительно быть полезнымъ для него. И въ самомъ дѣлѣ, при встрѣчѣ съ Леонардомъ на берегахъ Брента, онъ говорилъ истину, что ему сдѣлано было предложеніе отъ Министерства отправиться на службу въ Ямайку или въ Индію. Но, вѣроятно, кромѣ одноглазаго окуня, были еще и другія прелести, которыя приковывали Борлея къ окрестностямъ Лондона. При всѣхъ недостаткахъ его характера, Джонъ Борлей былъ не безъ добрыхъ качествъ. Онъ былъ, въ строгомъ смыслѣ слова, врагъ самому себѣ; но едвали бы нашелся человѣкъ изъ цѣлаго міра, который бы рѣшился назвать его своимъ врагомъ. Даже въ тѣхъ случаяхъ, когда ему приходилось дѣлать строгій критическій разборъ какого нибудь новаго произведенія, онъ и тогда въ сатирѣ своей обнаруживалъ спокойное, веселое расположеніе духа, съ которымъ смотрѣлъ на сочиненіе: въ немъ не было ни жолчи, ни зависти. Что касается до злословія, до оскорбленія личности въ литературныхъ статьяхъ, онъ могъ бы послужить примѣромъ всѣмъ критикамъ. Изъ этого я долженъ исключить политику: когда дѣло касалось ея, онъ являлся тутъ совершенно другимъ человѣкомъ -- онъ приходилъ въ изступленіе, защищая какой нибудь предметъ, о которомъ спорили въ Парламентѣ. Въ своихъ сдѣлкахъ съ Эджертономъ онъ поставилъ себѣ въ непремѣнную обязанность назначать цѣну за свои труды. Онъ потому назначалъ цѣну, что приготовленіе эджертоновскихъ статей требовало предварительнаго чтенія, собранія матеріаловъ и большихъ подробностей, чего, мимоходомъ сказать, Борлей не жаловалъ, и на этомъ основаніи считалъ себя вправѣ назначать цѣну немного болѣе той, которую обыкновенно давали редакторы, въ журналахъ которыхъ помѣщались его статьи. Въ тѣхъ случаяхъ, когда за долги его сажали въ тюрьму, хотя онъ и зналъ, что одна строчка къ Эджертону вывела бы его изъ непріятнаго положенія, но изъ своенравія никогда не писалъ этой строчки. Освобожденіе изъ тюрьмы онъ основывалъ единственно на своемъ перѣ: онъ поспѣшно обмакивалъ его въ чернила и, если можно такъ выразиться, выцарапывалъ себѣ свободу. Самый унизительный и, конечно, самый неисправимый изъ его пороковъ заключался въ его излишней преданности къ горячительнымъ напиткамъ, и неизбѣжное слѣдствіе этой преданности -- преданность къ самому низкому обществу. Ослѣплять своимъ юморомъ и причудливымъ краснорѣчіемъ грубыя натуры, собиравшіяся вокругъ него -- это было для него такое торжество, такое возвышеніе въ собственныхъ своихъ глазахъ, которое искупало всѣ жертвы, приносимыя солиднымъ достоинствомъ. Ниже, ниже и ниже утопалъ Джонъ Борлей не только во мнѣніи всѣхъ, кто зналъ его имя, но и въ обыкновенномъ примѣненіи своихъ талантовъ. И, надобно замѣтить, все это дѣлалось совершенно добровольно -- по одной прихоти. Онъ готовъ былъ во всякое время написать за нѣсколько пенсовъ статью для какого нибудь неизвѣстнаго журнала, тогда какъ за ту же статью могъ бы получить нѣсколько фунтовъ стерлинговъ отъ журналовъ, пользующихся извѣстностью. Онъ любилъ писать національныя баллады и съ особеннымъ удовольствіемъ останавливался на улицахъ, чтобы послушать, какъ нищій распѣвалъ его произведеніе. Однажды онъ дѣйствительно сдѣлался поэтомъ, написавъ, въ видѣ поэмы, объявленіе портного, и приходилъ отъ этого въ восторгъ. Впрочемъ, восторгъ его недолго продолжался, потому что Джонъ Борель былъ питтистъ, какъ онъ самъ выражался, а не торій. И еслибъ вамъ случилось услышать, какъ онъ ораторствовалъ о Питтѣ, вы, право, не знали бы, что подумать объ этомъ великомъ сановникѣ. Джонъ Борлей трактовалъ о немъ точь-въ-точь, какъ нѣмецкіе компиляторы трактуютъ о Шекспирѣ. Онъ приписывалъ ему такое множество странныхъ качествъ и достоинствъ, которыя превращали великаго практическаго человѣка въ какую-то сивиллу. Въ своей поэмѣ онъ представилъ Британію, которая явилась портному съ выраженіемъ самой высокой похвалы за неподражаемое искусство, которое выказалъ онъ въ украшеніи наружности ея сыновъ, и, накинувъ на него мантію гигантскихъ размѣровъ, говорила, что онъ, и одинъ только онъ, способенъ выкроить изъ нея и сшить мантіи для замѣчательныхъ людей Британіи. Въ остальной части поэмы описывались безполезныя усилія портного въ выкройкѣ мантій,-- какъ вдругъ, въ ту минуту, когда онъ начиналъ предаваться отчаянію, Британія снова явилась передъ нимъ и на этотъ разъ съ утѣшеніемъ говорила ему, что онъ сдѣлалъ все, что только могъ сдѣлать смертный, и что она хотѣла доказать жалкимъ пигмеямъ, что никакое человѣческое искусство не могло бы принаровить для размѣровъ обыкновенныхъ людей мантію Вильяма Питта. Sic itur ad astra. Британія взяла мацтію и удалилась въ надзвѣздный міръ. Эта аллегорія привела портного въ крайнее негодованіе, подъ вліяніемъ котораго перерѣзанъ былъ узелъ, соединявшій портного съ поэтомъ.
Такимъ образомъ, читатель, мы надѣемся имѣть теперь довольно ясныя понятія о Джонѣ Борлеѣ,-- имѣть образчикъ его таланта, рѣдко встрѣчаемаго въ нынѣшнемъ вѣкѣ и теперь, къ счастію, почти совсѣмъ угасшаго. Мистеръ Приккетъ хотя и не входилъ въ такія историческія подробности, какія представлены нами въ предъидущихъ страницахъ, но онъ сообщилъ Леонарду весьма вѣрное понятіе объ этомъ человѣкѣ, изобразивъ въ немъ писателя съ величайшими талантами, обширною ученостью, но писателя, который совершенно, какъ говорится, сбился съ прямого пути.
Леонардъ не видѣлъ, впрочемъ, до какой степени можно обвинять мистера Борлея за его образъ жизни и поведеніе: онъ не могъ представить себѣ, чтобы подобный человѣкъ добровольно опустился на самую нижнюю ступень общественнаго быта. Онъ охотно допускалъ въ этомъ случаѣ предположеніе, что Борлей низведенъ былъ на эту ступень обстоятельствами и нуждой.