Любопытно и даже трогательно было видѣть, какъ натура Борлея измѣнялась въ то время, какъ онъ бродилъ по берегу ручья и разсказывалъ о счастливой порѣ своего дѣтскаго возраста. Въ словахъ, въ движеніяхъ, въ чувствахъ этого человѣка проявлялась тогда невинность ребенка. Онъ вовсе не заботился о поимкѣ неуловимаго окуня, но его приводили въ восторгъ чистый воздухъ и свѣтлое небо, шелестъ травы и журчаніе источника. Эти воспоминанія о минувшихъ дняхъ юности, по видимому, совершенно перерождали его, и тогда краснорѣчіе его принимало пасторальный характеръ, такъ что самъ Исаакъ Вальтонъ сталъ бы слушать его съ наслажденіемъ. Но когда онъ снова возвращался въ дымную атмосферу столицы, когда газовые фонари заставляли его забывать картину заходящаго солнца и тихое мерцаніе вечерней звѣзды, тогда онъ снова предавался своимъ грубымъ привычкамъ, снова предавался оргіямъ, въ которыхъ проблески ума его вспыхивали сначала яркимъ огнемъ, но потомъ съ каждымъ разомъ становились тусклѣе и тусклѣе и наконецъ совсѣмъ потухали.
ГЛАВА LXIII.
Гэленъ находилась подъ вліяніемъ глубокой и неисходной печали. Леонардъ навѣщалъ ее раза четыре, и каждый разъ она замѣчала въ немъ перемѣну, которая невольнымъ образомъ пробуждала всѣ ея опасенія. Правда, онъ сдѣлался дальновиднѣе, опытнѣе и даже, можетъ быть, способнѣе къ грубой повседневной жизни, но зато, съ другой стороны, свѣжесть и цвѣтъ его юности замѣтно увядали въ немъ. Въ немъ уже болѣе не было замѣтно прежняго стремленія къ славѣ. Гэленъ блѣднѣла, когда онъ говорилъ ей о Борлеѣ, и дрожала всѣмъ тѣломъ -- бѣдная маленькая Гэленъ!-- узнавъ, что Леонардъ проводилъ дни и даже ночи въ обществѣ, которое, по ея дѣтскимъ, но вѣрнымъ понятіямъ, не могло укрѣпить Леонарда въ его борьбѣ или отвлечь его отъ искушеній. Она въ душѣ плакала, когда, изъ разговора о денежныхъ средствахъ Леонарда, узнала, что его прежній ужасъ, при одной мысли войти въ долги, совершенно изгладился въ душѣ его, и что основательныя и благотворныя правила, которыя онъ вывезъ изъ деревни, быстро ослабѣвали въ немъ. Но, при всемъ томъ, въ немъ оставалось еще одно качество, которое для человѣка болѣе зрѣлаго возраста и понятій, чѣмъ Гэленъ, служило замѣной тому, что онъ, по видимому, терялъ безвозвратно. Это качество было -- душевная скорбь,-- глубокая, торжественная скорбь, которую испытываетъ человѣкъ въ минуты сознанія своего паденія, въ минуты безсилія въ борьбѣ съ судьбой, которую онъ самъ накликалъ на себя. Причину этой скорби и всю глубину ея Гэленъ не могла постигнуть: она видѣла только, что Леонардъ сокрушался, и отвѣчала ему тѣмъ же чувствомъ, подъ вліяніемъ котораго она часто забывала заблужденія Леонарда, и думала объ одномъ только, какъ бы утѣшить его и, если можно, разорвать его связь съ такимъ человѣкомъ, какъ Борлей. Съ той самой поры, когда Леонардъ произнесъ: "О, Гэленъ! зачѣмъ ты оставила меня!", она постоянно думала о томъ, какъ бы возвратиться къ нему; и когда юноша, при послѣднемъ своемъ посѣщеніи, объявилъ ей, что Борлей, преслѣдуемый кредиторами, намѣревался убѣжать съ своей квартиры и поселиться вмѣстѣ съ Леонардомъ въ его комнатѣ, остававшейся пустою, всѣ сомнѣнія Гэленъ были разсѣяны. Она рѣшилась пожертвовать спокойствіемъ и безопасностію дома, въ которомъ пріютилась. Она рѣшилась воротиться на прежнюю, маленькую квартиру, раздѣлять съ Леонардомъ всѣ его нужды и борьбы и спасти свою милую комнатку, въ которой такъ часто и съ такимъ усердіемъ молилась за Леонарда, отъ пагубнаго присутствія искусителя. Му что, если она будетъ ему въ тягость? О, нѣтъ! она умѣла помогать отцу своимъ рукодѣльемъ, въ которомъ она, можно сказать, усовершенствовалась во время пребыванія своего въ домѣ миссъ Старкъ; она, съ своей стороны, могла сдѣлать нѣкоторое прибавленіе къ его весьма ограниченнымъ средствамъ. Усвоивъ эту идею, она рѣшилась осуществить ее до того дня, въ который, по словамъ Леонарда, Борлей доложенъ былъ перебраться на его квартиру. Вслѣдствіе этого, въ одно утро Гэленъ встала очень рано, написала коротенькую, но полную признательныхъ выраженій записку къ миссъ Старкъ, которая спала еще крѣпкимъ сномъ, оставила эту записку на столѣ и, не дожидаясь, когда кто нибудь изъ домашнихъ проснется, тайкомъ ушла изъ дому. Передъ садовой калиткой Гэленъ остановилась на минуту: она въ первый разъ испытывала угрызеніе совѣсти,-- она чувствовала, до какой степени дурно выплачивала она за холодное и принужденное покровительство, которое миссъ Старкъ оказывала ей. Но чувство раскаянія быстро уступало мѣсто чувству сестриной любви. Съ тяжелымъ вздохомъ Гэленъ захлопнула калитку и ушла.
Она пришла въ квартиру Леонарда, когда онъ еще спалъ, заняла свою прежнюю комнатку и явилась Леонарду, когда онъ собирался уйти со двора.
-- Мнѣ отказали въ пріютѣ, сказала маленькая лгунья:-- и я пришла къ тебѣ, милый братъ, подъ твое покровительство. Мы ужь не будемъ больше разлучаться; только, пожалуста, будь веселѣе и счастливѣе,-- иначе ты заставишь меня думать, что я тебѣ въ тягость.
Сначала Леонардъ дѣйствительно казался веселымъ и даже счастливымъ; но, вспомнивъ о Борлеѣ и сообразивъ свои денежныя средства, онъ увидѣлъ себя въ затруднительномъ положеніи и началъ поговаривать о томъ, какимъ бы образомъ примириться съ миссъ Старкъ. Но Гэленъ весьма серьёзно отвѣчала ему, что это невозможно, что лучше не просить ее, и даже не показываться къ ней на глаза.
Леонардъ полагалъ, что Гэленъ была чѣмъ нибудь унижена или оскорблена, и, судя по своимъ собственнымъ чувствамъ, очень хорошо понимая, что самолюбіе ея и гордость были затронуты; но, несмотря на то, онъ все-таки видѣлъ себя въ затруднительномъ положеніи.
-- Не хочешь ли, Леонардъ, я опять буду держать кошелекъ? сказала Гэленъ, ласковымъ тономъ.
-- Увы! отвѣчалъ Леонардъ: -- кошелекъ мой совершенна пустъ.
-- Какой онъ негодный! сказала Гэленъ:-- особливо послѣ того, какъ ты клалъ въ него такъ много денегъ.