"Любезный мой!" Баронъ Леви называлъ Одлея Эджертона по дружески -- "любезнымъ". И Одлей Эджертонъ, можетъ статься, не видѣлъ ничего страннаго въ этихъ словахъ, однако, на губахъ его показалась презрительная улыбка.
-- Я и не долженъ бы вести ихъ такъ, отвѣчалъ Эджертонъ, и презрительная улыбка уступила мѣсто мрачной.-- Во всякомъ, случаѣ, имѣнье даетъ еще по крайней мѣрѣ пять тысячь фунтовъ.
-- Едва ли. Я бы совѣтовалъ вамъ продать его.
-- Въ настоящее время я не могу продать его. Я не хочу, чтобы всѣ заговорили: Одлей Эджертонъ раззорился, его имѣнье продается.
-- Конечно, очень жаль будетъ подумать, какими богатствами владѣли вы и могли бы владѣть еще!
-- Могъ бы владѣть еще! Это какимъ образомъ?
Баронъ Леви взглянулъ на массивныя краснаго дерева двери,-- толстыя и непроницаемыя двери, какія и должны быть въ кабинетѣ государственнаго человѣка.
-- Очень просто: вы знаете, что съ тремя вашими словами я могъ произвесть такое дѣйствіе на коммерческіе банки трехъ сильныхъ государствъ, которое доставило бы каждому изъ насъ по сотнѣ тысячь фунтовъ. Мы бы тогда легко разсчитались другъ съ другомъ.
-- Леви, сказалъ Эджертонъ холоднымъ тономъ, хотя яркій румянецъ разливался по всему лицу его: -- Леви, ты бездѣльникъ: это доказываетъ твое предложеніе. Мнѣ нѣтъ дѣла до наклонностей другихъ людей, не хочу заглядывать въ совѣсть ихъ; но самъ я не намѣренъ быть бездѣльникомъ. Я, кажется, уже давно сказалъ тебѣ это.
Баронъ захохоталъ, не обнаруживая при этомъ ни малѣйшаго неудовольствія.