-- Я знаю человѣческую натуру; по крайней мѣрѣ я изучалъ ее, снова началъ Риккабокка, съ большею горячностію, но въ то же время съ замѣтно меньшею самоувѣренностію: -- и я увѣренъ, что когда человѣкъ совершенно чуждый мнѣ принимаетъ такое участіе въ моихъ дѣлахъ,-- участіе, которое стоитъ ему такого множества хлопотъ,-- участіе (продолжалъ мудрецъ, положивъ руку на плечо Рандаля), которое едва ли не выше сыновняго, этотъ человѣкъ непремѣнно долженъ находиться подъ вліяніемъ какой нибудь сильной побудительной къ тому причины.
-- Помилуйте, сэръ! вскричалъ Рандаль; его лицо сдѣлалось еще блѣднѣе, и голосъ дрожалъ.
Риккабокка осматривалъ Рандаля съ чувствомъ отеческой нѣжности и въ то же время дѣлалъ соображенія, какимъ бы образомъ вѣрнѣе достичь цѣли своего краснорѣчиваго вступленія.
-- На вашемъ мѣстѣ, при вашихъ обстоятельствахъ, какая же можетъ быть побудительная причина, что можетъ управлять вашими чувствами? Ужь, вѣроятно, не политика: я полагаю, что въ этомъ отношеніи вы раздѣляете мнѣнія вашего правительства, а эти мнѣнія, откровенно вамъ скажу, не согласуются съ моими. Надѣюсь также, что участіе ваше не проистекаетъ изъ денежныхъ разсчетовъ или честолюбивыхъ видовъ, потому что какимъ образомъ подобные разсчеты могутъ привлечь васъ на сторону раззореннаго Риккабокка? Послѣ этого что же я долженъ подумать? Только одно -- что вы находитесь подъ вліяніемъ чувства, которое въ ваши лѣта всегда бываетъ самое естественное и самое сильное. Я не намѣренъ упрекать васъ. Самъ Макіавелли допускаетъ, что это чувство имѣло сильное вліяніе надъ самыми высокими умами и служило поводомъ къ разрушенію самыхъ прочныхъ государствъ. Короче сказать, молодой человѣкъ, вы влюблены, и влюблены въ мою дочь Віоланту.
Рандаль до такой степени былъ пораженъ этимъ открытымъ и внезапнымъ нападеніемъ на его замаскированныя батареи, что не думалъ даже защищаться. Голова его склонилась на грудь, и онъ оставался безмолвнымъ.
-- Нѣтъ никакого сомнѣнія, продолжалъ проницательный знатокъ человѣческой натуры: -- что вы удерживались похвальною и благородною скромностью, которая характеризуетъ вашъ счастливый возрастъ,-- удерживались отъ откровеннаго признанія передо мной въ дѣлахъ своего сердца. Вы могли предполагать, что, гордясь положеніемъ, которое я нѣкогда занималъ въ обществѣ, или, не теряя надежды на возвращеніе этого положенія, я могъ бы быть черезчуръ самолюбивъ въ брачныхъ видахъ для Віоланты, или что вы, предвидя возвращеніе мнѣ моихъ богатствъ и почестей, могли бы показаться въ глазахъ другихъ людей человѣкомъ, управляемымъ чувствами, которыя ни подъ какимъ видомъ не согласовались бы съ чувствомъ любви,-- и потому, любезный и дорогой мой другъ, я рѣшился отступить отъ принятаго обыкновенія въ Англіи и поступить такъ, какъ поступаютъ въ моемъ отечествѣ. У насъ женихъ рѣдко дѣлаетъ предложеніе, пока не увѣрится въ согласіи родителей. Я долженъ сказать только одно -- если я не ошибаюсь и если вы любите мою дочь, то главное мое желаніе, главная цѣль моя въ жизни заключается въ томъ чтобъ видѣть ее счастливою и безопасною.... въ=ы понимаете меня?
Не отрадно ли, не утѣшительно ли для насъ, обыкновенныхъ смертныхъ, не выказывающихъ особенныхъ претензій на высокій умъ и дарованіе, видѣть непростительныя ошибки обоихъ этихъ, весьма проницательныхъ, дальновидныхъ особъ, и именно доктора Риккабокка, цѣнящаго себя такъ высоко, за свое глубокое знаніе человѣческаго сердца, и Рандаля Лесли, сдѣлавшаго привычку углубляться въ самыя сокровенныя мысли и дѣйствія другихъ людей, для того, чтобъ извлекать оттуда знаніе, которое есть сила! Итальянской мудрецъ, судя не только по чувствамъ, волновавшимъ его душу въ періодъ юности, но и по вліянію, какое производитъ на молодого человѣка господствующая страсть, приписывалъ Рандалю чувства, совершенно чуждыя натурѣ этого человѣка,-- между тѣмъ какъ Рандаль Лесли, судя также по своему собственному сердцу и по общимъ законамъ, которые принимаются къ руководство при своихъ поступкахъ людьми болѣе зрѣлаго возраста, и, наконецъ, по обширной мудрости ученика Макіавелли,-- въ одинъ моментъ рѣшилъ, что Риккабокка разсчитывалъ на его молодость и неопытность и намѣревался самымъ низкимъ образомъ обмануть его.
"Бѣдный юноша!-- подумалъ Риккабокка.-- До какой степени не приготовленъ онъ къ счастію, которымъ я дарю его!"
"Хитрый, старый езуитъ!-- подумалъ Рандаль.-- Вѣроятно, онъ узналъ, что ему не предстоитъ никакой возможности возвратиться въ отечество, и потому хочетъ навязать мнѣ руку дѣвчонки, за которой нѣтъ шиллинга приданаго! Какая же можетъ быть тутъ еще другая побудительная причина! Еслибъ его дочь имѣла хотя самую слабую надежду сдѣлаться богатѣйшей наслѣдницей въ Италіи, неужли бы онъ вздумалъ предложить ее мнѣ въ замужство, и предложить такъ прямо, съ такимъ простосердечіемъ? Дѣло само собою разъясняется."
Подъ вліяніемъ сильнаго негодованія при одной мысли о ловушкѣ, которую хотѣли поставить для него, Рандаль уже намѣревался отстранить отъ себя безкорыстную и даже нелѣпую преданность, въ которой обвиняли его, но ему вдругъ пришло въ голову, что, сдѣлавъ это, онъ смертельно оскорбилъ бы итальянца. Рандаль зналъ, что хитрецъ никогда не прощаетъ тѣмъ, которые не поддаются его хитростямъ,-- и, кромѣ того, для соблюденія своихъ интересовъ, онъ считалъ необходимымъ сохранить дружескія отношенія къ Риккабокка. Вслѣдствіе этого, подавивъ порывъ своего гнѣва, онъ воскликнулъ: