-- Говори это, повторяй это чаще, сказалъ Борлей, съ важнымъ видомъ: -- отъ этого мнѣ легко дѣлается на сердцѣ.
Онъ выслушалъ исторію Леонарда съ глубокимъ вниманіемъ и охотно заговаривалъ съ нимъ о маленькой Гэленъ. Онъ угадалъ сердечную тайну молодого человѣка и ободрялъ его надежды, скрывавшіяся за длиннымъ рядомъ опасеній, отчаянія и грусти. Борлей никогда не заводя жъ серьёзно рѣчи о своемъ раскаяніи; не въ его характерѣ было говорить съ должною важностію о вещахъ, которыхъ высокое значеніе онъ наиболѣе сознавалъ.
-- Я однажды смотрѣлъ, началъ онъ: -- на корабль во время бури. День былъ мглистый, мрачный, и корабль, со всѣми своими мачтами, представлялся моимъ взорамъ въ борьбѣ съ волнами на смерть. Наступила темная ночь, и я могъ только изрѣдка находить его на мрачномъ фонѣ бурной картины. Къ разсвѣту появились звѣзды: я снова увидѣлъ корабль... онъ уже былъ разбитъ совершенно.... онъ шелъ ко дну точно такъ же, какъ потухали одна за другою звѣзды на небѣ.
Въ этотъ вечеръ Борлей вообще былъ въ хорошемъ расположеніи духа и говорилъ много съ своимъ обычнымъ краснорѣчіемъ и юморомъ. Между прочимъ онъ упомянулъ съ замѣтнымъ участіемъ о поэтическихъ опытахъ и разныхъ другихъ рукописныхъ сочиненіяхъ, оставленныхъ въ домѣ какимъ-то прежнимъ жильцомъ.
-- Я сталъ было писать для развлеченіи романъ, заимствуя содержаніе изъ этихъ матеріаловъ, сказалъ онъ.-- Они могутъ послужить и тебѣ въ пользу, собратъ по ремеслу. Я сказалъ уже мистриссъ Гудайеръ, чтобы она отнесла эти бумаги къ тебѣ въ комнату. Между ними есть дневникъ -- дневникъ женщины; онъ произвелъ на меня сильное впечатлѣніе. Страницы этого дневника напомнили мнѣ бурныя происшествія моей собственной жизни и великія міровыя катастрофы, совершавшіяся въ этотъ періодъ времени. Въ свой хроникѣ, о юный поэтъ, было столько генія, силы мысли и жизненности, разработанныхъ, развитыхъ, сколько потратилъ, разбросалъ ихъ по свѣту одинъ негодяй, по имени Джонъ Борлей!
Леонардъ стоялъ у постели больного, а мистриссъ Гудайеръ, не обращавшая особеннаго вниманія на слова Борлея и думавшая только о физической сторонѣ его существа, мочила въ холодной водѣ перевязки, намѣреваясь прикладывать ему къ головѣ. Но когда она подошла къ больному и стала уговаривать его употребить ихъ въ дѣло, Борлей приподнялся и оттолкнулъ ихъ.
-- Не нужно, сказалъ онъ лаконически и недовольнымъ голосомъ, мнѣ теперь лучше. Я и этотъ усладительный свѣтъ понимаемъ другъ друга; я вѣрю всему, что онъ говоритъ мнѣ. Да, да, я еще не совсѣмъ помѣшался.
Онъ смотрѣлъ такъ ласково, такъ нѣжно въ лицо доброй женщины, любившей его какъ сына, что она зарыдала. Онъ привлекъ ее къ себѣ и поцаловалъ ее въ лобъ.
-- Перестань, перестань, старушка, сказалъ онъ, съ чувствомъ.
-- Не забудь разсказать послѣ нашимъ, какъ Джонъ Борлей то-и-дѣло удилъ одноглазаго окуня, который ему, однако, не дался, и когда у него не стало прикормки и леса порвалась, какъ ты помогала бѣдному рыбаку. Можетъ быть, найдется еще на свѣтѣ нѣсколько добрыхъ людей, которые съ удовольствіемъ услышатъ, что бѣдный Борлей не околѣлъ гдѣ нибудь въ оврагѣ. Поцалуй меня еще разъ, и ты, добрый мальчикъ, тоже. Теперь, Богъ да благословитъ васъ, оставьте меня, мнѣ нужно уснуть.