Послѣдовало молчаніе. Виконтъ снова сѣлъ за конторку, наклонился надъ бумагами, и казалось хотѣлъ дать понять что считаетъ разговоръ оконченнымъ.
Но чувство стыда, раскаянія, воспоминаніе прошлаго шевельнулось въ сердцѣ степеннаго, свѣтскаго разчетливаго человѣка, который всѣмъ былъ обязанъ сидѣвшему предъ нимъ прежнему кутилѣ и шалуну. Опять онъ протянулъ руку, и на этотъ разъ горячо пожалъ руку де-Молеона.
-- Простите меня, сказалъ онъ взволнованнымъ и нѣсколько хриплымъ голосомъ.-- Простите меня. Я виноватъ. По характеру, а можетъ-быть и по условіямъ моего положенія, я слишкомъ робко отношусь къ общественному мнѣнію, къ злорѣчію. Простите меня. Скажите, не могу ли я чѣмъ-нибудь отплатить вамъ теперь, хотя въ малой мѣрѣ, то что вы сдѣлали для меня.
Де-Молеонъ пристально поглядѣлъ на префекта и промолвилъ тихо:
-- Вы желаете оказать мнѣ услугу? Вы говорите искренно?
Префектъ минуту колебался, потомъ отвѣчалъ твердымъ голосомъ:
-- Да.
-- Въ такомъ случаѣ я попрошу у васъ откровеннаго мнѣнія, не какъ у юриста, не какъ у префекта, но какъ у человѣка знающаго современное состояніе французскаго общества. Выскажите мнѣ это мнѣніе, не думая о томъ какъ оно на меня подѣйствуетъ, руководствуясь единственно вашимъ опытнымъ разсудкомъ.
-- Извольте, сказалъ Геннекенъ, недоумѣвая что будетъ дальше.
Де-Молеонъ продолжалъ: