Ничто не могло быть проще квартиры виконта де-Молеона, находившейся на второмъ этажѣ тихой старосвѣтской улицы. Квартира эта была отдѣлана скромно на сбереженныя имъ деньги. Однако тутъ высказался во всемъ вкусъ человѣка принадлежавшаго когда-то къ изящнѣйшимъ представителямъ свѣтскаго круга.
Вы чувствовали себя въ жилищѣ утонченно образованнаго аристократа, отличающагося притомъ наклонностью къ строгой простотѣ и достигшаго уже зрѣлыхъ лѣтъ. Онъ сидѣлъ на слѣдующее утро въ комнатѣ служившей ему кабинетомъ. Вдоль стѣнъ расположены были маленькія полки для книгъ, на нихъ стояли пока еще не многія книги, большею частью справочныя, или дешевыя изданія французскихъ классическихъ прозаиковъ,-- поэтовъ и романистовъ не было,-- да нѣсколько латинскихъ писателей тоже прозаиковъ: Цицеронъ, Саллюстій, Тацитъ. Виконтъ писалъ за конторкой, предъ нимъ лежала раскрытая книга Paul Louis Courier, этотъ образецъ политической ироніи и мужественнаго слога. У двери раздался звонокъ. Виконтъ не держалъ слуги. Онъ всталъ и пошелъ отпирать. Въ изумленіи отступилъ онъ на нѣсколько шаговъ узнавъ въ посѣтителѣ своемъ г. Геннекена.
Префектъ на этотъ разъ не отдернулъ руки; онъ протянулъ ее, но съ нѣкоторою неловкостью и робостью.
-- Я счелъ долгомъ зайти къ вамъ, викоатъ, такъ рано, повидавшись уже съ Monsieur Ангерраномъ де-Вандемаръ. Онъ показалъ мнѣ копіи съ документовъ разсмотрѣнныхъ вашими достопочтенными родственниками, и совершенно оправдывающихъ васъ отъ обвиненія, которое, признаюсь, все еще казалось мнѣ не опровергнутымъ, когда я имѣлъ честь встрѣтиться съ вами вчюра вечеромъ.
-- Мнѣкажется, Monsieur Геннекенъ, что вы, какъ замѣчательный адвокатъ, могли бы легко ознакомиться съ сущностью дѣла.
-- Я былъ въ Швейцаріи съ женою, виконтъ, когда возникло несчастное дѣло въ которое вы были замѣшаны.
-- Но вернувшись въ Парижъ вы могли бы, кажется, дать себѣ трудъ собрать справки о вопросѣ такъ близко касающемся чести человѣка котораго вы нѣкогда называли другомъ и котораго увѣряли... де-Молеонъ остановился, онъ считалъ унизительнымъ для себя договорить слова "въ вѣчной благодарности".
Геннекенъ слегка покраснѣлъ, но отвѣчалъ сдержанно:
-- Я, разумѣется, собралъ справки. Я слышалъ что предъявленное на васъ обвиненіе въ похищеніи драгоцѣнностей было взято назадъ, что вы слѣдовательно были оправданы предъ закономъ; но я слышалъ также что общество не оправдало васъ, вслѣдствіе чего вы оставили Францію. Вы меня извините если я скажу вамъ что никто не хотѣлъ меня слушать когда я пробовалъ за васъ заступаться. Но теперь прошло уже много лѣтъ, дѣло это почти забыто, высокопоставленные родственники дружески принимаютъ васъ, и я съ радостью убѣждаюсь что вы безъ труда займете опять то положеніе въ обществѣ котораго въ сущности никогда не лишались, а отъ котораго только отказались на время.
-- Я цѣню какъ слѣдуетъ выражаемую вами дружескую радость. На дняхъ я читалъ въ одномъ остроумномъ писателѣ нѣкоторыя замѣчанія о вліяніи злорѣчія или клеветы на вашу впечатлительную парижскую публику. "Еслибы, говоритъ этотъ писатель, меня обвинили въ томъ что я положилъ въ карманъ обѣ башни Notre Dame, я не пытался бы оправдываться, я искалъ бы спасенія въ бѣгствѣ. А еслибы, продолжаетъ тотъ же писатель, въ этомъ же самомъ преступленіи обвинили моего лучшаго друга, я такъ боялся бы прослыть за его сообщника что выгналъ бы моего лучшаго друга изъ дому." Положимъ, г. Геннекенъ, что я уступилъ первому опасенію, почему было вамъ не уступать второму? къ счастію, нашъ добрый Парижъ подверженъ реакціямъ. Теперь вы находите возможнымъ протянуть мнѣ руку. Парижъ успѣлъ убѣдиться что башни собора Notre Dame не у меня въ карманѣ.