-- Стоитъ только взглянуть на васъ, Mademoiselle, чтобъ угадать это, отвѣчалъ Аленъ любезно.
Опять разговоръ былъ прерванъ танцемъ, но стѣсненіе прошло. Когда кадриль кончилась и Рошбріанъ отвелъ прекрасную Валерію къ отцу, ей казалось что она слушала музыку сферъ и что музыка эта внезапно умолкла. Увы! Аленъ не вынесъ такого же пріятнаго впечатлѣнія. Ея разговоръ показался ему безыскусственнымъ, правда, но весьма скучнымъ въ сравненіи съ блестящими рѣчами замужнихъ Парижанокъ, съ которыми онъ обыкновенно танцовалъ. Онъ съ чувствомъ облегченія отдалъ прощальный поклонъ и вмѣшался въ толпу зрителей.
Между тѣмъ де-Молеонъ оставилъ собраніе и тихо шелъ по пустымъ улицамъ къ своей квартирѣ. Любезности встрѣченныя имъ за обѣдомъ у Лувье и дружественная внимательность оказываемая ему такими знатными родственниками какъ Аленъ и Ангерравъ, смягчили, развеселили его. Онъ началъ спрашивать себя въ самомъ ли дѣлѣ закрытъ ему доступъ къ политической дѣятельности при настоящихъ обстоятельствахъ, и нужно ли для этой цѣли употреблять тѣ опасныя орудія за которыя онъ рѣшился взяться подъ вліяніемъ досады и отчаянія. Но оскорбленіе нанесенное ему двумя представителями политическаго міра, людьми которые нѣкогда глядѣли на него съ подобострастіемъ и блестящая карьера которыхъ была неразрывно связана съ имперіей, снова пробудило въ немъ злобныя чувства и опасныя намѣренія. Холодность Геннекена въ особенности раздражала его. Она оскорбляла не только его гордость, но и сердце. Въ ней былъ ядъ неблагодарности, а неблагодарность именно обладаетъ способностію огорчать сердца закалившіяс противъ ненависти или презрѣнія людей которымъ не было оказано никакихъ услугъ. Въ одномъ частномъ дѣлѣ, касавшемся его состоянія, де-Молеонъ имѣлъ случай обратиться за совѣтомъ къ Геннекену, тогда молодому много обѣщавшему адвокату. Изъ этого совѣщанія возникла дружба, несмотря на различіе въ привычкахъ и общественномъ положеніи этихъ двухъ человѣкъ. Однажды, заѣхавъ къ Геннекену, де-Молеонъ нашелъ его очень разстроеннымъ. Адвокату нанесено было публичное оскорбленіе въ салонахъ вельможи съ которымъ де-Молеонъ его познакомилъ, человѣкомъ искавшимъ руки одной особы любимой Геннекеномъ, и почти уже помолвленной съ нимъ. Человѣкъ этотъ былъ извѣстный забіяка, дуэлистъ почти также знаменитый своею ловкостью во владѣніи всякимъ орудіемъ какъ и самъ де-Молеонъ. Дѣло было такое что друзья Геннекена не видѣли для него другаго исхода какъ вызвать на дуэль этого "браво". Геянекенъ, довольно смѣлый на адвокатскомъ мѣстѣ, не былъ героемъ предъ шпагою или пистолетомъ. Онъ вовсе не умѣлъ владѣть ни тѣмъ, ни другимъ оружіемъ; смерть въ бою съ такимъ страшнымъ противникомъ казалась ему неизбѣжною, а жизнью онъ очень дорожилъ: почетная карьера открывалась предъ нимъ, предстоялъ бракъ съ любимою женщиной. Однако у него было французское чувство чести. Ему говорили что надо драться, слѣдовательно дѣлать нечего. Онъ просилъ де-Молеона быть его секундантомъ, и произнося эту просьбу, упалъ въ кресло и залился слезами.
-- Подождите до завтра, сказалъ де-Молеонъ,-- не дѣлайте ничего до тѣхъ поръ. Вы теперь въ моихъ рукахъ, и я отвѣчаю за вашу честь.
Оставивъ Геннекена, Викторъ отыскалъ spadassin въ клубѣ, котораго оба они были членами, и сумѣлъ, не упоминая о Геннекенѣ, поссориться съ нимъ. Послѣдовалъ вызовъ. Дуэль на шпагахъ состоялась на слѣдующее утро. Де-Молеонъ обезоружилъ и ранилъ своего противника, не тяжко, но настолько чтобы кончить бой. Онъ помогъ отвезти раненаго на его квартиру и усѣлся около его постели какъ другъ.
-- Зачѣмъ, скажите, вы придрались ко мнѣ? спросилъ spadassin.-- И зачѣмъ, добившись дуэли, вы пощадили мою жизнь? Вѣдь ваша шпага была у меня надъ сердцемъ когда вы приподняли ее и прокололи мнѣ плечо.
-- Я скажу вамъ и съ тѣмъ вмѣстѣ попрошу васъ принять мою дружбу и, а будущее время, съ однимъ только условіемъ. Въ теченіи дня напишите или продиктуйте нѣсколько учтивыхъ словъ извиненія Monsieur Геннекену. Ma foi! всѣ будутъ хвалить въ человѣкѣ такъ часто какъ вы доказавшемъ храбрость и искусство, великодушіе къ адвокату никогда не дерзавшему въ рукахъ ни шпаги, ни пистолета.
Въ тотъ же день де-Молеонъ вручилъ Геннекену извиненіе въ горячихъ словахъ, которое удовлетворило всѣхъ его друзей. За такую услугу де-Молеона Геннекенъ объявилъ себя на вѣкъ ему обязаннымъ. Дѣйствительно де-Молеонъ спасъ ему жизнь, любимую женщину, честь, карьеру.
"А теперь,-- думалъ де-Молеонъ -- теперь когда ему такъ легко было бы отплатить мнѣ, онъ даже не хочетъ протянуть мнѣ руки. Не природа ли человѣческая въ войнѣ со мною?"