ГЛАВА VII.
Никакихъ удовлетворительныхъ результатовъ не принесли справки въ Мюнхенѣ кромѣ удостовѣренія въ томъ что свидѣтельство о смерти особы называвшей себя Луизой Дюваль не было вымышлено. Дама носившая это имя прибыла однажды вечеромъ въ одинъ изъ лучшихъ отелей и заняла прекрасное помѣщеніе. Она пріѣхала безъ прислуги, но въ сопровожденіи господина, который однако удалился изъ отеля лишь только удостовѣрился что гжа Дюваль будетъ имѣть всѣ необходимыя удобства. Въ книгахъ отеля все еще сохранялось ея имя: madame Duval, Fran è; aise, rentiere. Сравнивъ почеркъ которымъ было написано имя съ почеркомъ письма первой жены Ричарда Кинга, Грагамъ нашелъ что они не сходны; но имя могло быть вписано не самою madame Дюваль. Господинъ въ сопровожденіи котораго она пріѣхала посѣтилъ ее опять на слѣдующій день, обѣдалъ съ ней и провелъ у нея вечеръ, но никто въ отелѣ не помнилъ его имени и даже сказалъ ли онъ какое-нибудь имя. Послѣ этого посѣщенія, его не видали болѣе. Два дня спустя гжа Дюваль заболѣла; былъ приглашенъ докторъ который и лѣчилъ ее до самой смерти. Докторъ былъ легко отысканъ. Онъ хорошо помнилъ Луизу Дюваль, умершую отъ воспаленія легкихъ, вѣроятно вслѣдствіе простуды во время дороги. Роковые симптомы обнаружились скоро, и она умерла на третій день своей болѣзни. Она была молода и красива. Докторъ спросилъ у нея не поручитъ ли она ему написать къ ея друзьямъ, но она отвѣчала что у нея есть только одинъ другъ, что она уже писала ему и что онъ долженъ пріѣхать черезъ день или два. И по справкамъ оказалось что она дѣйствительно написала какое-то письмо и сама снесла его на почту предъ тѣмъ какъ заболѣла.
Въ кошелькѣ ея оказались деньги, небольшія, но достаточныя для покрытія всѣхъ ея расходовъ и для похоронъ, совершенныхъ, по мѣстному закону, почти немедленно послѣ ея кончины. Въ ожиданіи друга которому она писала вещи ея были опечатаны. На другой день послѣ ея смерти пришло письмо на ея имя. Оно было вскрыто и прочитано. Писалъ его несомнѣнно мущина и повидимому ея возлюбленный. Онъ выражалъ страстное сожалѣніе что не можетъ возвратиться въ Мюнхенъ такъ скоро какъ ожидалъ, но что онъ надѣется увидать свой милый bouton de rose на слѣдующей недѣлѣ. Онъ подписался Achille и не прибавилъ своего адреса. Дня два или три спустя, въ гостиницу пріѣхала другая дама, также молодая и красивая, и спросила о гжѣ Дюваль. Узнавъ о ея смерти, она была сильно поражена. Когда она нѣсколько успокоилась и ее спросили о положеніи и родствѣ гжи Дюваль, она очевидно смутилась. Послѣ настойчивыхъ разспросовъ она отвѣчала только что она не родня гжѣ Дюваль, что сколько ей извѣстно, у гжи Дюваль не было родныхъ, по крайней мѣрѣ такихъ съ которыми она жила бы въ дружескихъ отношеніяхъ, что ея собственное знакомство съ покойной, хотя и дружеское, было весьма недавнее. Объ авторѣ письма съ подписью Achille она не могла или не хотѣла сказать ни слова, и уѣхала изъ Мюнхена въ тотъ же день вечеромъ, заставивъ своими отвѣтами предположить что гжа Дюваль была одной изъ тѣхъ женщинъ которыя избравъ образъ жизни не одобряемый свѣтомъ, живутъ покинутыя своими родными и часто подъ чужимъ именемъ.
Achille не пріѣхалъ, но нѣсколько дней спустя одинъ мюнхенскій адвокатъ получалъ отъ другаго адвоката изъ Вѣны письмо въ которомъ послѣдній просилъ, по порученію одного своего кліента, прислать формальное удостовѣреніе въ смерти Луизы Дюваль. Удостовѣреніе было послано и послѣ того никто не спрашивалъ болѣе о покойной. По прошествіи узаконеннаго срока, вещи ея, заключавшіяся въ двухъ чемоданахъ и туалетной шкатулкѣ, были распечатаны, но между ними не оказалось ни писемъ, даже ни одной строчки отъ Ашиля, ни какихъ-либо указаній на родство и положеніе покойной. Что затѣмъ было сдѣлано съ ея имуществомъ, состоявшимъ только изъ принадлежностей женскаго туалета, никто въ гостиницѣ не могъ объяснить удовлетворительно. Хозяйка говорила какъ-то угрюмо что оно, по распоряженію начальства, было продано ея предшественникомъ въ пользу бѣдныхъ.
Если особа называвшая себя другомъ Луизы Дюваль сказала свое имя, что было впрочемъ несомнѣнно, никто его не помнилъ. Оно не было внесено въ книгу отеля, такъ какъ дама пробыла въ немъ только день, и очевидно не хотѣла ждать формальнаго допроса полиціи. Словомъ, было ясно что бѣдная Луиза Дюваль была принята за искательницу приключеній и содержателемъ отеля, и докторомъ въ Мюнхенѣ. И смерть ея очевидно возбудила такъ мало интереса что оставалось только удивляться какъ сохранились и тѣ немногія подробности которыя удалось узнать.
Послѣ продолжительнаго, но безполезнаго пребыванія въ Мюнхенѣ, Грагамъ и Ренаръ отправились въ Вѣну. Тамъ по крайней мѣрѣ была надежда найти madame Мариньи.
Въ Вѣнѣ однако никакіе розыски не навели на слѣдъ такой особы, и Грагамъ, отчаявшись въ успѣхѣ, уѣхалъ въ Англію въ январѣ 1870 года, поручивъ продолженіе изслѣдованій гну Ренару. Ренаръ, вынужденный возвратиться на время въ Парижъ, обѣщалъ однако что онъ не успокоится пока не отыщетъ madame Мариньи, и Грагамъ убѣдился въ искренности его намѣренія когда онъ отказался отъ половины предложеннаго ему щедраго вознагражденія, сказавъ: Je suis Fran è ais, ваше порученіе перестало быть для меня денежнымъ дѣломъ; въ немъ замѣшано мое самолюбіе.
ГЛАВА VIII.
Если свѣтское общество цѣнило прежде Грагама Вена за его личныя качества, то тѣмъ болѣе стало оно цѣнить его и ухаживать за нимъ теперь когда къ его репутаціи даровитаго человѣка прибавилось богатство. Дамы высшаго свѣта говорили что Грагамъ Венъ можетъ быть хорошею партіей для любой дѣвушки. Знаменитые политики слушали его теперь съ болѣе серіознымъ вниманіемъ и приглашали его на самыя избранныя обѣденныя собранія. Его родственникъ герцогъ уговаривалъ его искать избранія въ парламентъ или по крайней мѣрѣ купить опять его старый Stammschloss, но Грагамъ упорно отклонялъ оба совѣта, продолжалъ жить въ своей старой квартирѣ такъ же скромно какъ прежде и выносилъ съ удивительною кротостью и покорностью бремя свѣтскихъ обязанностей возложенное теперь на его плечи. Но въ душѣ онъ былъ не покоенъ и несчастенъ. Порученіе завѣщанное ему Ричардомъ Кингомъ преслѣдовало его мысли какъ неотвязчивый призракъ. Неужели вся жизнь его должна быть притворствомъ, которое было пыткой для его прямой, открытой натуры? Долго ли суждено ему считаться богачомъ и жить бѣдно и навлекать на себя обвиненія въ скаредности, отказываясь удовлетворять справедливыя притязанія на приписываемое ему богатство? Неужели ему до конца жизни придется сдерживать стремленія своего честолюбія и притворяться эпикурейцемъ не способнымъ имѣть его?
Но мучительнѣе всего этого было для него сознаніе что онъ не побѣдилъ, не могъ побѣдить свою страстную любовь къ Исаврѣ, между тѣмъ какъ и умъ его и всѣ его предразсудки упорно возставали противъ этой любви. Во французскихъ газетахъ которыя онъ просматривалъ во время своихъ розысковъ въ Германіи, даже въ нѣмецкихъ критическихъ журналахъ, онъ встрѣчалъ отзывы о новой писательницѣ, отзывы хвалебные, правда, но казавшіеся ему оскорбительнѣе такихъ которые, порицая ея произведеніе, отняли бы у нея охоту писать, оскорбительнѣе всего что можетъ услышать мущина о женщинѣ къ которой онъ желалъ бы относиться съ рыцарскою почтительностью. Дѣвушка очевидно сдѣлалась такимъ же достояніемъ публики какъ еслибы поступила на сцену. Мелочныя подробности объ ея наружности, о ямочкахъ на ея щекахъ, о бѣлизнѣ ея рукъ, объ ея оригинальной манерѣ убирать волосы, анекдоты о ней начиная съ ея дѣтства (вымышленные, конечно, но могъ ли Грагамъ знать это?), причины вслѣдствіе коихъ она предпочла карьеру писательницы сценѣ, разказы о впечатлѣніи произведенномъ ею въ нѣкоторыхъ салонахъ (такихъ салонахъ гдѣ Грагамъ, хорошо знавшій Парижъ, не желалъ бы видѣть свою жену), о комплиментахъ которыми осыпаютъ ее нѣкоторые grands seigneurs, извѣстные своими liaisons съ балетными танцовщицами, или писатели геній которыхъ парилъ выше flammantia moenia міра гдѣ всякій стѣсненъ уваженіемъ къ праву собственности своихъ ближнихъ, всѣ эти подробности принадлежащія къ области частныхъ сплетенъ, которой не касаются англійскіе критики женскихъ произведеній, но въ которую любятъ заглядывать критики на континентѣ и американскіе журналисты, все это было для чувствительнаго Англичанина тѣмъ же чѣмъ было бы детальное описаніе прелестей Эгеріи для Нумы Помпилія. Нимфа, освященная для него тайнымъ обожаніемъ, была профанирована грязными руками толпы и народными голосами, говорившими: мы знаемъ объ Эгеріи болѣе чѣмъ ты. И когда онъ вернулся въ Англію и встрѣчаясь со старыми друзьями, знакомыми съ парижскою жизнью, слышалъ такія замѣчанія: "Вы читали конечно романъ Чигоньи. Что вы думаете о немъ? Хорошая вещь, можетъ-быть, но этотъ родъ романовъ не въ моемъ вкусѣ. Даже Жоржъ Сандъ наводитъ на меня скуку. Я предпочитаю Парижскія Тайны и Монте-Кристо", Грагамъ Венъ какъ критикъ возмущался и расхваливалъ романъ, хотя дорого далъ бы чтобъ онъ не былъ написанъ, во послѣ спора говорилъ себѣ: -- Какъ могу я, Грагамъ Венъ, быть такимъ идіотомъ чтобы вздыхать ежечасно о ней и повторять себѣ: "какое мнѣ дѣло до другихъ женщинъ? Исавра, Исавра!"