-- Это намекъ на меня, сказалъ Саваренъ съ своимъ добродушнымъ смѣхомъ,-- на меня кого вы называете циникомъ.
-- Нѣтъ, Monsieur Саваренъ. Въ вашемъ цинизмѣ чувствуется неподдѣльная веселость и доброта. У васъ есть то чего я не нахожу въ де-Молеонѣ и что рѣдко проявляется въ салонныхъ разговорахъ, у васъ есть молодость.
-- Молодость въ шестьдесятъ лѣтъ! Вы льстите мнѣ.
-- Геній не считаетъ своихъ лѣтъ по календарю, сказала мистрисъ Морли.-- Я понимаю что хочетъ сказать Исавра. Она права. Въ статьяхъ де-Молеона чувствуется вѣяніе зимы и запахъ сухихъ листьевъ. Не то чтобы слогъ его былъ недостаточно силенъ, напротивъ, онъ отличается ледяною твердостью, но чувства выражаемыя имъ сухи и дряблы. И эта комбинація рѣзкихъ словъ и дряблыхъ чувствъ выражаетъ говоръ и духъ Парижа. Парижъ и де-Молеонъ постоянно порицаютъ: страсть къ порицанію есть признакъ старости.
Полковникъ Морли взглянулъ на нее съ гордостью, какъ бы желая сказать: "вотъ какъ умно говоритъ моя жена".
Саваренъ понялъ этотъ взглядъ и отвѣчалъ учтиво:-- Madame обладаетъ даромъ выраженія котораго не превзойдетъ самъ Эмиль де-Жирарденъ. Но осуждая насъ за порицаніе, желаетъ ли она чтобы друзья свободы одобряли настоящій порядокъ вещей?
-- Я былъ бы благодаренъ друзьямъ свободы, замѣтилъ полковникъ сухо,-- еслибъ они сказали мнѣ какъ поправить настоящій порядокъ вещей. Я не нахожу ни преданности орлеанистамъ, ни преданности республикѣ, или какому бы то ни было дѣлу; религія подвергается глумленію. Но хуже всего то что какъ всѣ blas é s Парижане жаждутъ возбужденія и готовы слушать всякаго оракула обѣщающаго освобожденіе отъ индифферентизма. Поэтому-то печать во Франціи опаснѣе чѣмъ во всякой другой странѣ. Во всѣхъ другихъ странахъ печать иногда руководитъ общественнымъ мнѣніемъ, иногда слѣдуетъ за нимъ. Во Франціи нѣтъ общественнаго мнѣнія съ которымъ бы печать могла считаться, и вмѣсто мнѣній она представляетъ страсти.
-- Любезнѣйшій полковникъ, возразилъ Саваренъ,-- вы утверждаете часто что Французы не понимаютъ Америки. Позвольте мнѣ замѣтить съ своей стороны что Американецъ не можетъ понять Францію, по крайней мѣрѣ Парижъ. Кстати о Парижѣ, какую обширную спекуляцію предприняли вы, Лувье, въ новомъ предмѣстьи.
-- И весьма выгодную. Совѣтую вамъ присоединиться. Я могу обѣщать вамъ теперь пять процентовъ, но цѣнность домовъ удвоится когда будетъ окончена улица Лувье.
-- Къ сожалѣнію у меня нѣтъ теперь денегъ. Мой новый журналъ поглотилъ весь мой капиталъ.