-- Я увѣрена что вы воспитывались во Флоренціи!
Разсужденія де-Молеона, враждебныя всему что мы называемъ романтичностью, возбудили воображеніе Исавры и вызвали ея инстинктивную любовь ко всему прекрасному, трогательному и благородному въ человѣческой природѣ, воспротивиться тому что ей казалось парадоксами человѣка привыкшаго клеветать даже на свою собственную природу. Она сдѣлалась краснорѣчивою, и ея наружность, отличавшаяся въ минуты спокойствія мечтательно нѣжною красотой, просіяла теперь эаергіей искренняго убѣжденія, энтузіазмомъ страстнаго рвенія.
Де-Молеонъ мало-по-малу отказался отъ участія въ разговорѣ и слушалъ ее въ мечтательномъ упоеніи, какъ въ дни своей пылкой юности слушалъ пѣніе сиренъ. Исавра не была сиреной. Она защищала свою вѣру, защищала призваніе искусства облагораживать внѣшнюю природу и болѣе чѣмъ облагораживать природу которая лежитъ не обработанная, но способная къ обработкѣ, въ душѣ каждаго человѣка; тамъ оно становится творцомъ новой природы, которая усиливается, расширяется, просвѣтляется, по мѣрѣ того какъ воспринимаетъ идеи возвышающіяся надъ предѣлами видимой и конечной природы, и которая вѣчно ищетъ въ невидимомъ и духовномъ цѣлей безконечнаго, инстинктивно ею угадываемыхъ.
-- То что вы презрительно называете романтичностью, сказала Исавра,-- присуще не однимъ поэтамъ и артистамъ. Самая реальная сторона въ жизни, съ первыхъ проблесковъ сознанія въ ребенкѣ, есть романтичность. Когда ребенокъ сплетаетъ гирлянды изъ цвѣтовъ, гоняется за бабочками или сидитъ одинъ и мечтаетъ о томъ что будетъ дѣлать въ будущемъ, развѣ это не реальная жизнь ребенка и вмѣстѣ съ тѣмъ не романтическая жизнь?
-- Но приходитъ время когда мы перестаемъ плести гирлянды и гоняться за бабочками.
-- Такъ ли это? Но въ одной сторонѣ жизни цвѣты и бабочки остаются до конца, или по крайней мѣрѣ остаются мечты о будущемъ. Развѣ вы и теперь не мечтаете о немъ? И развѣ безъ романтичности которую придаютъ жизни эти мечты она отличалась бы чѣмъ-нибудь отъ жизни сорной травы истлѣвающей въ Летѣ?
-- Увы, Mademoiselle, сказалъ де-Молеонъ, вставая чтобы проститься,-- ваши аргументы должны остаться безъ отвѣта. Я не захотѣлъ бы, еслибъ и могъ, омрачить чудную вѣру присущую юности, соединяющей въ одну радугу всѣ цвѣта которыми окрашенъ міръ. Но синьйора Веноста согласится со справедливостью старой пословицы существующей на всѣхъ языкахъ, во особенно выразительной на флорентинскомъ: стараго учить что мертваго лѣчить.
-- Но развѣ вы стары! сказала Веноста съ флорентинскою учтивостью.-- Вы! У васъ нѣтъ ни однаго сѣдаго волоса.
-- Старость сердца узнается не по сѣдымъ волосамъ, отвѣчалъ де-Молеонъ другою италіянской поговоркою и ушелъ.
На пути домой, по пустыннымъ улицамъ, де-Молеонъ думалъ про себя: "Бѣдная дѣвушка, какъ мнѣ жаль ее! Выйти замужъ за Рамо! выйти замужъ за какого бы то ни было мущину! Ни одинъ мущина, будь онъ лучшій и умнѣйшій изъ людей, не можетъ оправдать мечту дѣвушки такой чистой и талантливой. Но развѣ это не справедливо и наоборотъ? можетъ ли дѣвушка, будь она лучшая и умнѣйшая, осуществить идеалъ мущины даже самаго обыкновеннаго, если у него когда-нибудь былъ идеалъ?" Онъ задумался и минуту спустя мысли его были уже далеко отъ этихъ вопросовъ. Онѣ перешли на его личные интересы, на его стратагемы и замыслы, на его честолюбіе. Человѣкъ этотъ обладалъ болѣе чѣмъ обыкновенною долей особой впечатлительности составляющей отличительную особенность его соотечественниковъ, уступчивостью внезапнымъ побужденіямъ, мимолетнымъ впечатлѣніямъ. Онъ далъ ключъ ко многимъ тайнамъ своего характера сознавшись въ своей музыкальной впечатлительности и въ томъ что въ музыкѣ онъ слышалъ не арфу серафимовъ, а пѣніе сиренъ. Еслибы вы могли задержатъ на всегда Виктора де-Молеона на одной изъ хорошихъ минутъ его жизни даже теперь, на одной изъ минутъ чрезвычайной доброты, великодушія, беззавѣтной отваги, вы получили бы рѣдкій образецъ благородства человѣческой природы. Но задержать его такимъ образомъ было невозможно.